Страница 53 из 111
Юра сильно дернулся и почти вырвался, в ушах у него загудело, и поплыли перед глазами огненные круги.
– Ну, не так же! Не та-ак! – донесся до Юры истеричный голос Бинского. Он обеими руками схватил Юру за волосы, заломил назад голову. И тогда пальцы Лысого еще сильнее сдавили горло. Юра стал задыхаться и терять сознание…
Последнее, что он увидел уже как во сне, – это как с грохотом распахнулась дверь и знакомый, с хрипотцой, голос крикнул:
– Брось мальчонку! Руки вверх, гады!
На пороге комнаты стоял Фролов с наганом в руке, а сзади него – Семен Алексеевич.
Бинский рванулся к узкой боковой двери, резко захлопнул ее за собой. А Лысый, прикрываясь Юрой, несколько раз выстрелил в чекистов.
Фролов внезапно покачнулся, схватившись за левое плечо. А Лысый, воспользовавшись этим, с силой оттолкнул Юру и бросился вверх по лестнице, ведущей на второй этаж.
Вслед ему прогремело почти одновременно два выстрела. Лысый остановился на лестнице, руки у него обвисли, и он обронил пистолет. Несколько мгновений постоял, точно к чему-то прислушиваясь, затем тело его подломилось, и, рухнув на лестницу, он – покатился по ней вниз.
Фролов, морщась от боли, спрятал в кобуру наган. На защитной его гимнастерке медленно расплывалось темное пятно.
– Ну… как? Сильно они тебя… помяли? – нашел он силы спросить Юру и тяжело опустился на стул.
Семен Алексеевич выхватил нож, до плеча располосовал рукав рубахи Фролова. Стал его перевязывать.
Юра, пошатываясь и держась за стены, вышел из дома, спустился с крыльца.
Мимо него взад и вперед пробегали чекисты. Никто возле него не останавливался, никому не было до него дела. Лишь один раз кто-то запыхавшийся, пробегая мимо него, спросил:
– Слышь, малый, не видал, куда он побег?
Ответить Юра не успел, так как чекист, пригибаясь, вдруг побежал через двор к огородам. Там разгорелась перестрелка, тонко запели пули…
А потом внезапно все смолкло, и Юра увидел, как двое еще не остывших от боя чекистов провели через двор пожелтевшего от страха Бинского, подтолкнули его наганом на крыльцо и ввели в дом.
Юру мутило. Он присел на крыльцо и долго сидел так, подперев рукой голову. В дом идти ему не хотелось, еще не прошел страх перед Бинским, хотя он и понимал, что Бинский для него уже не опасен.
Потом чекисты сели в машину, усадили в нее Бинского. О Юре в этой суматохе забыли, и он, постояв немного на улице, пешком отправился в город…
А минут двадцать спустя Красильннков вернулся, озабоченно осмотрел двор, спросил одного из чекистов, оставшихся охранять дом:
– Мальчонка здесь был. Не видали, куда делся?
– Ага, был. Совсем недавно на крыльце сидел, – закивал чекист. – Поди, во дворе где-нибудь…
Красильников еще раз внимательно осмотрел все дворовые закоулки, но Юры нигде не было.
Он тем временем перешел через Цепной мост, поднялся на Владимирскую горку и направился в гостиницу «Франсуа». До вечера ждал Фролова в гостиничном коридоре, возле номера, но зашел какой-то незнакомый Юре человек и сказал, что Фролова сегодня не будет и завтра тоже, потому что его увезли в больницу.
Допрашивал Викентия Павловича Сперанского сам Лацис, Тут же, в кабинете, находился и Семен Алексеевич.
Викентий Павлович, небрежно развалясь в кресле, спокойно курил папиросу. Лацис сидел напротив него, за письменным столом, напружиненный, непримиримый, с воспаленным от бессонницы взглядом.
– Ну так, может, кончим дурака валять, Сперанский? – жестко спросил его Лацис.
Сперанский выпустил на лицо улыбку. Она дрожала на его лице, скользкая, как улитка. После некоторого молчания он посвойски отмахнулся:
– Ах, честное слово, мне, право, неловко. Вы уделяете моей скромной персоне так много внимания. А мне нечего вам рассказать. Вот и при обыске – ничего. Видимо, ваши сотрудники перестарались. Но… как говорится… лес рубят – щепки летят… Я понимаю.
Лацис терпеливо выслушал эту длинную тираду, внимательно глядя на Сперанского, не принимая его льстивой улыбки. Он знал: такие улыбки – от желания спрятать страх.
– Странно, – все так же холодно проговорил Лацис. – У вас ведь было время подумать, собраться с мыслями…
Сперанский аккуратно погасил окурок, равнодушно согнал с лица приветливую улыбку и – на ее место выпустил недоумение.
– Вы, вероятно, ждете от меня какого-то заявления, но я даже приблизительно не могу представить, о чем бы вы хотели от меня услышать!.. – уклончиво ответил Сперанский и притворно вздохнул.
– О чем? – Лацис обернулся к Красильникову, тихо, но так, чтобы слышал Сперанский, сказал: – Прикажите ввести арестованного.
Сперанский медленно перевел взгляд с дверей, за которыми скрылся Красильников, на Лациса. Лацис увидел, как на мгновение губы Сперанского, до этого опущенные в обиженном выражении, дрогнули, в глазах вспыхнула тревога. Было видно, как Сперанский озаботился и теперь тщетно силился угадать, что его ожидает. Они какое-то время пристально смотрели друг на Друга: один – тупо, излучая ненависть, другой – спокойно – два врага, разделенные столом, хорошо сознающие, что борьба еще не окончена. И оба готовились к этому последнему поединку. Под пристальным взглядом Лациса Сперанский попытался овладеть собой и даже снова вернуть улыбку. Но она получилась странной, потерянной, вымученной.
Два красноармейца ввели в кабинет Бинского. Он расслабленно встал посреди кабинета и устремил взгляд куда-то в сторону, в окно.
На лице Викентия Павловича отразилось вначале смятение, а затем растерянность и неподдельный испуг. Он приложил немало усилий, чтобы вновь взять себя в руки.
– Скажите, Сперанский; вы знаете этого человека? – спросил Лацис. Голос у него сейчас был ровный, без всяких оттенков.
Викентий Павлович долго, гипнотизирующе смотрел на Бинского, но взгляда его так и не поймал. Пауза явно затянулась, и, сознавая это, Сперанский досадливо поморщился и бросил:
– Не имею чести… Первый раз вижу.
– А вы? – Лацис повернулся к Бинскому. – Вы знакомы с этим человеком?
– Да. Это Викентий Павлович Сперанский, – сдавленным голосом неохотно выдавил из себя Бинский, он по-прежнему упорно старался смотреть в окно.
– Я его хорошо знаю.
– Откуда? – спросил Лацис, исподволь наблюдая за реакцией Сперанского.
– Я уже дал показания. Викентий Павлович являлся одним из руководителей Киевского центра, некоторые задания я получал непосредственно от него, – четко, словно зачитывая по бумажке, отбубнил Бинский.
– Какие же это задания?
Сперанский не выдержал, нервно передернулся и зло посмотрел на Бинского: уж от кого, от кого, но от Бинского он не ожидал такого позорного малодушия.
– Шкуру спасаете, Бинский? Боюсь, что это вам не поможет! – сквозь зубы процедил Викентий Павлович и обернулся к Лацису: – Прикажите увести эту дрянь. Я все сам расскажу.
Обессилев от того, что все рухнуло и что теперь нужно самому подороже продать сведения, Сперанский проводил Бинского тяжелым взглядом решившегося на все человека, но еще долго сидел, низко опустив голову, боясь заговорить и услышать звук своего голоса. Но вот он выпрямился на стуле и бросил:
– Пишите!..
Молоденький чекист, сидевший незаметно в углу, приготовился стенографировать.
– Да-да, пишите! – медленно повторил Сперанский. Он, видимо, никак не мог примириться с мыслью, что все проиграно, все кончилось. Но нужно было перешагнуть через это, перешагнуть а во что бы то ни стало.
Лацис смотрел на него. Терпеливо ждал.
– Еще до вооруженного восстания, – тихо заговорил Сперанский, – мы предполагали активизировать нашу деятельность и провести в городе ряд крупных диверсий… Это была трудная ночь. Задолго до рассвета десятки автомобилей, срочно мобилизованных на ликвидацию контрреволюционного заговора, разъехались в разные концы города. Вместе с чекистами в операции участвовали поднятые по тревоге красноармейцы гарнизона.