Страница 19 из 103
– Пап! – голос у нее был совсем сонный.
– Я здесь, солнышко.
Вот огорчится, когда узнает, что надо уезжать. Они даже не встретились с дядей Дагом. Не видели родового гнезда, не листали пыльных страниц старого фотоальбома, не слушали вдохновенных рассказов о подвигах предков. Джозеф слушал, как Тари зевает. Конечно, она огорчится, но это пройдет. Можно будет в лес пойти с ночевкой. Хотя нет, в лесу слишком страшно. Ничего нет страшнее ночных шорохов. Лучше слетать в Торонто, там большой парк аттракционов. Покататься с горок, будет весело и страшно. Но это привычный страх. Его можно контролировать. Ты знаешь, чем он вызван, и знаешь, что он пройдет. За этот страх ты платишь деньги. Да, придется, конечно, потратиться, но главное – уехать отсюда. Остановились бы в гостинице. Тари была бы в восторге. Валялись бы в постели, смотрели телевизор и заказывали еду в номер. Там еще выдают такие маленькие кусочки мыла и бутылочки с шампунем. Рай для ребенка. Тут Джозеф представил унылую гостиницу в чужом городе, и ему стало еще страшнее и тоскливее.
По коридору лениво зашлепали босые ноги.
– Доброе утро, пап.
Джозеф отвернулся от окна – там все еще маячила лодка – и взглянул на Тари. Дочь в ночной рубашке стояла на пороге. Рубашка была похожа на платье сказочной принцессы. Просто прелесть.
– С добрым утром, красавица.
– Есть хочу. – Она нахмурилась. – И горло болит. – Подошла, повисла на Джозефе и обмякла, делая вид, что уснула.
– Пошли завтракать. – Он еще раз глянул в окно. Море спокойное, солнце уже палит вовсю, граница между светло-голубым небом и темно-синей водой словно прочерчена по линейке. Джозефу показалось, что рядом с лодкой плавает еще один тюк – то ли мешок с мусором, то ли бакен. Джозеф поднял Тари на руки. Она прижалась теплой щекой к его плечу. Глаза у нее все еще слипались. «Какое счастье быть отцом, – подумал Джозеф, подкладывая ладонь ей под голову. – чего еще хотеть от жизни?»
– Мне тут ужасно нравится, пап, – сказала Тари и погладила его по щеке.
– Правда? – Он поправил ей сбившуюся прядь.
– Побрейся. Ты колючий.
– Да вот не помню, взял я с собой бритву или нет. – Он вздрогнул при слове «бритва». Станок лежал в чемодане, но брать его в руки не хотелось. – Ничего, щетина у меня ломкая – сама осыплется.
Тари засмеялась и уткнулась в плечо.
– А можно, мы здесь останемся подольше? Не на три недели?
– Посмотрим. – Джозеф подошел к лестнице и начал осторожно спускаться, крепко прижимая к себе девочку. – Какая ты тяжелая стала!
По ступеням струилась красно-белая ковровая дорожка. Лестница поскрипывала. В прихожей было светло. Да, днем тут совсем не страшно. Все углы видны. Никаких тебе привидений, никаких ужасов.
– А когда позавтракаем, что будем делать?
– Ну, не знаю, куда-нибудь пойдем…
– Давай Клаудию с дочкой навестим?
– Нет.
– Ну дава-а-ай, пап! – Тари запрыгала у него на руках, Джозеф как раз спускался с последней ступеньки.
– Все, слезай, – скомандовал он, нагибаясь вперед. Но Тари вцепилась крепко. Тут же вступило в поясницу.
– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! – Тари притворно нахмурилась и захлопала ресницами; у Ким научилась. – Пожалуйста.
– Тари, слезь! – прикрикнул на нее Джозеф. Боль прострелила крестец и отдалась в коленях. – У меня спина из-за тебя разболелась.
Тари моментально отпустила руки и соскочила на пол. Глаза наполнились слезами.
Все, надулась. Придется мириться. В конце концов, девочка ни в чем не виновата. Ее-то за что лишать отдыха? Нужно посвятить ей весь отпуск, чего бы это ни стоило. Если для этого надо без конца пить таблетки – пожалуйста. Подождем еще денек. Может, этот чертов Уимерли даст, наконец, спокойно отдохнуть.
– Ладно, – согласился он, театрально вздохнув. – Уговорила. – Он присел рядом с дочерью на корточки, заглянул в лицо. Тари еле сдерживала слезы. Она вытерла глаза рукавом ночной рубашки.
– Ну прости меня, – сказал Джозеф и состроил смешную рожицу. – Мир? «Может, правда, все еще наладится? Просто надо держать себя в руках. Подумаешь, воображение разыгралось!» – уговаривал себя Джозеф. Не совсем же он с ума сошел. Или совсем? Как сказала бы мама, «с катушек слетел».
– Простила.
– Ты же у меня умница!
Они обнялись.
– Как ты вкусно пахнешь, пап, – сказала Тари, прижимаясь к отцу. – У нас дома твоя подушка осталась. Когда тебя нет, я ее нюхаю. Она тобой пахнет.
У Джозефа замерло сердце. Он стиснул Тари в объятиях и поцеловал в шею. «Какие беды надо преодолеть, через какие испытания пройти, – думал он, – чтобы все стало как прежде?»
По дому мисс Лэрейси растекался аромат поджаренного хлеба. Здоровенный ломоть еле пролез в тостер. Ничего, чем толще, тем лучше. Удобнее будет макать в чай. Вот только вкуса в этом хлебе никакого. Будто опилок натолкали. У мисс Лэрейси он получался гораздо лучше, но приходится довольствоваться тем что есть. Шестьдесят лет кряду каждый четверг она пекла булки, а в прошлом году перестала. Месить тесто ей уже не под силу. Теперь изволь есть покупной хлеб. Он и близко не похож на ее пышные сдобные булочки – остывает в минуту. Но ничего не поделаешь. Старость не радость. «Вот ведь до чего дожила», – вздохнула мисс Лэрейси.
Разбудил ее звук сирены, в Уимерли его услышишь нечасто. Мисс Лэрейси сразу поняла, что едет скорая помощь. Пожарные машины воют устало и протяжно. Полицейские – те вроде как булькают. А вот у скорой помощи голос колючий, как чертополох. Кто же это занемог? Мисс Лэрейси тихонько покачала головой и густо намазала поджаренный хлеб маслом. Золотистая корочка заблестела и чудесно запахла.
Она взяла кружку, тарелку, повернулась к столу и только тут заметила большой лист бумаги. Это еще откуда? Похоже на картинки, что рисует Томми. Он их все время приносит. Но вчера Томми не появлялся. Может, сегодня забегал с утра пораньше? Он так часто делает, если что-то увидел и хочет другим показать. Томми, похоже, вообще никогда не спит. Вечно бродит по окрестностям, навещает соседей, проверяет, как у них дела. И рисует, рисует. Если у тебя на душе тоскливо, Томми тебе улыбнется, и хандры как не бывало. Больше никто так не умеет.
Рисунок изображал двух девочек. Они стояли словно за стеной падающей воды. Одна была очень похожа на ту светленькую, из дома старика Критча у верхней дороги. Мисс Лэрейси поставила завтрак на стол и внимательно вгляделась в картинку. Вторую девочку она не знала.
Из кухни донесся шорох. Тихонько скрипнула дверь. «Уж не духи ли», – с надеждой подумала мисс Лэрейси. Да нет, с какой стати – белый день на дворе.
– А?… – спросила старушка.
В дверях появился Томми. Он смущенно почесывался, запустив в растрепанную шевелюру всю пятерню.
– Да я тут по вечерку, как Райну спать уложил – сразу сюда. Приткнулся на минутку, – он показал большим пальцем в сторону двери, – ну и задремал. Во! Прям как маленький.
Мисс Лэрейси рассмеялась и потрепала его по руке. – Ах ты, золотце. Пойдем, чайку попьем.
Пока мисс Лэрейси подогревала чай, художник, согнувшись над столом, задумчиво разглядывал свое творение. К тому времени, как вода закипела, Томми успел набросать еще несколько портретов белокурой девочки. Вот она стоит, вот покачнулась, упала. Вот над ней склонился кто-то бородатый.
– Я ж ее знаю. А это вот та, которой папа в Критчевом доме остановился, – сказала мисс Лэрейси.
– Ну да. – Томми продолжал рисовать. Он страшно спешил, словно боялся, что у него отнимут карандаш. Пальцы так и мелькали. – Помните картинки мои, в прихожей висят? Ну, портреты. Там семьи целые. Они все поумирали давно.
Мисс Лэрейси положила руку ему на плечо. Томми отчаянно возил карандашом по бумаге.
– А скоро вернутся, – добавил он.
– Это как же?
– Вернутся, – убежденно сказал Томми. – Хоть и померли, а все равно. – Томми перевернул лист бумаги и начал рисовать на обратной стороне. Море. На поверхности воды один за другим показываются люди. Позади них – размытые очертания странных существ. Они стелятся густым туманом, постепенно принимая облик тех, кого давно уже нет на свете.