Страница 9 из 29
Но и это не все. Мои источники сообщают мне о том, что матьзнала, КУДА едут ее дочери.
Мне не хочется в это верить. Как мать может разрешить своемуребенку идти на гибель? Нет, этого не может быть. Просто потому,что не должно быть.
Но… Потухшие глаза, руки, теребящие платок в руках, чемоданы,черт бы их побрал, которые стояли по всему дому!
Я еду к ней во второй раз. Стучусь. На этот раз, едва толькоувидев меня на пороге, она раздраженно восклицает:
— Что вам нужно от меня?
Нервничает, боже, как же она нервничает!
— Хеда, я привезла вам доказательства того, что ваши дочеритам были. Посмотрите, они ли это?
Она секунду смотрит мне в глаза, смотрит зло, не понимая, что жемне нужно от нее.
— Проходите.
Я растерянно оглядываюсь по сторонам. В это невозможно поверить!В доме уже нет мебели, даже половика на полу; только старыйдиванчик, рядом с которым все те же упаковки лекарств.
Из дома были вывезены ВСЕ вещи, хотя прошло не больше трехдней!
Замечаю валокордин: значит, она все же не так спокойна, какойпытается казаться. Ее сердце не находит покоя. Материнское сердце,которое никогда не обманешь.
Мы садимся на диван.
— Хеда, да вы, что ли, ремонт затеяли — никакихвещей, — как бы невзначай говорю я.
— Уборку затеяла, давно пора было, — также невинноотвечает она. «Хороша уборка, все чемоданы и мебель незаметновымели», — усмехаюсь я про себя. И резко перехожу к сути:
— Хеда, чем была больна ваша дочь? — в лоб спрашиваюя. — Чем она таким болела, что ее нельзя было вылечить?
— Откуда вы знаете? — вырывается у нее.
Хеда рассказывает, что Айман (старшая) «болела на голову».Мучилась сильными болями, делала рентгеновские снимки. Но что этобыло, она, конечно, не знает.
Ничего не знает. Не интересовалась. Не спрашивала. Мать — удочери. Хорошо, Хеда…
Я достаю папку с документами. В ней — ксерокопии паспортов,изъятых у убитых. Фото: трупы ВСЕХ убитых террористов. И —отчетливые дыры от пуль, коими прошиты лица — и Коку, и Айман.
Видели бы вы ее руки! Как задрожали они, как брызнули слезы изее глаз. Как стала она закрывать рукой рот, чтобы не были слышны еерыдания и протяжный вой.
Вот они, ее девочки, такие беззащитные, с полуоткрытыми ртами, сизуродованными пулями лицами. И Айман, и Коку.
— Газ, да? — спрашивает она меня, указывая на открытыерты. — А тела их вернут, чтобы похоронить? А почему они ихубили? Зачем убили? Всех-убили?
Все она знает, и про газ, и про расстрелянных дочерей. И про то,где они были. И куда собирались.
Вот она, прорывающаяся плотина. Сжатой в кулак боли. Отчаяния.Страха.
— Кто их предал, Хеда? — тихо спрашиваю я.
Она закрывает лицо руками.
— Расскажите, какие они были. Ну, там, в другой жизни, доэтого.
Она начинает говорить. Про Айман, нелюдимую и замкнутую, котораядо 28 лет сидела дома, выходя только на работу в швейное ателье.Про то, как они жили в Ростовской области, как держали баранов, какпереехали сюда, в родную Чечню, где им дали этот дом — «поближе кгороду». Но и здесь продолжали трудиться не покладая рук, потомучто они — рабочая семья.
Ни Коку, ни Айман не могли выйти замуж. Но «девочки они былихорошие, мать во всем слушались (вот, значит, как!), по хозяйствупомогали».
Маленькое отступление: и Коку, и Айман за двор особо носу непоказывали еще и потому, что… не совсем здоровы были. В местнойбольнице мне сказали, что о них все расскажет невропатолог, «они поего части». В больнице их все знали. И когда я спросила про них, тонарвалась на грубые слова — «истерички проклятые».
У Айман дела были совсем худы. После «Норд-Оста» из астраханскойпсихлечебницы пришел запрос, не их ли пациентка числится в списках«террористов».
Она. Та самая, которую мучили сильные головные боли ибеспричинные истерики.
А у Коку были проблемы с легкими. Вот и сидели они обе дома, сматерью, потому что их никто не брал замуж. В 28 лет в Чечне невышла замуж — значит, записывайся в старые девы.
Несчастные женщины. Не совсем здоровые. С бесперспективнойличной жизнью. Что ждало их?
И вот их находят люди из джамаата. Им говорят, что они —высочайшее творение Аллаха на земле, их берут в жены. Коку — пареньиз дагестанского джамаата, Айман — из грозненского. Они теперь неодни, они часть общины, где все друг другу братья и сестры. Ихлюбят. Уважают. Признают.
Реальность — разбитая, неприкрашенная, с сильными головнымиболями, отсутствием мужа и детей, простого женского счастья —обретает смысл.
Она наполняется Сунной и Кораном, молитвами и уверенностью вкаком-то особом предназначении на земле.
Осенью 2002 года психически нездоровая Айман и мучающаясялегкими Коку узнают об этом предназначении.
Они должны остановить войну. Войну на родной земле, котораявыпила все соки, которая замучила, умыла кровью каждого.
Тут надо немного оговориться. Согласие участвовать в этойспецоперации сестры дали по разным причинам.
Коку была вполне вменяема, вполне нормально выглядела, она, вконце концов, недавно вышла замуж. Она согласилась на этотрискованный поход из-за денег. Она обсуждала это и с мужем, и сматерью. В конце концов, деньги были весьма немалые, и это былединственный шанс устроить жизнь по-другому. Уехать в Турцию илиАзербайджан, купить там жилье, отложить какую-то сумму и жить себетихонечко в свое удовольствие.
У Айман все было по-другому. Во-первых, ее уговорила мать.Во-вторых, она была нездорова. Ей, как женщине неуравновешенной,нужны были враги — те, кто виноват во всех бедах и кто долженпонести наказание за это. Это вам объяснит любой психиатр.
Ей нужны были и друзья — для внутренней самозащиты. Айман оченьважно было чувствовать себя КЕМ-ТО. Быть среди единомышленников,союзников, у которых есть общая цель, идея. Не забудем, чтоваххабиты в Чечне ведут подпольный образ жизни. Они все — частьединого целого. И знание того, что они не одни, помогает им выжитьв этом сложном мире человеческих взаимоотношений.
Ей важно было знать, что они — несчастные — будут счастливы вдругом мире. А те, кто жирует и празднует здесь, — будетпроклят там, так говорил ей учитель. А лучше, если он и здесьпострадает. Также, как она…
Вы понимаете? Айман нужно было куда-то излить свою агрессию.Кому-то отомстить за свою серую жизнь. Именно о ней будутвспоминать заложники как о самой агрессивной и злой женщине,впадающей в истерику при виде… нежного и трогательного отношениямужей-заложников к своим женам-заложницам.
Ее агрессия не объясняется одним лишь сумасшествием. Я не моглав это поверить, когда узнала. И не могу проверить и сегодня. Этознает только Хеда Хаджиева и патологоанатомы.
И Коку, и Айман были… беременны. И поэтому Айман просто сходилас ума там, в зале ДК, зная, что эти — выйдут, а она, и муж ее, иребенок — обречены. Все только начиналось и уже должно былопогибнуть!
Как больно, как страшно было им в последние часы перед штурмом,когда уже почти все понимали, что надежды нет.
Как жестоко обошлись с ними — и с Коку, и с Айман! Их взяли вжены, сделали им детей — и отправили на «Норд-Ост».
Умирать.
Дали надежду — и отобрали.
Они же не могли и подумать, что их так обманут свои жеджамаатчики: им обещали выход.
…Плачущая сегодня передо мной Хеда сама провожала дочерей вМоскву. Коку и Айман. Она благословила их. Послала родных дочерейумирать, — спокойно, уверенно, — получив с них на всякийслучай завещание на несколько десятков тысяч долларов. Хеданаверняка понимала, как велик риск. Как малы их шансы навозвращение.
Интересно, дрожали ли ее руки тогда?
Алиева Секимат Увайсовна родилась 2 января 1977 года вКазахстане. Вернулась с родителями в Чечню, в паспорте указан адресрегистрации: ул. Садовская, 132. Адрес недействителен. Некотороевремя проживала в Баку.