Страница 8 из 29
— Но она ведь понимала, что идет не на митинг.
— Я знаю Райман. Никогда бы она не пошла туда умирать посвоей воле. Она войну хотела остановить, она хотела что-то сделатьдля своего народа. Может, мечтала стать героиней национальной,знаешь, такая чеченская Жанна д’Арк.
— И умереть за свой народ…
— Нет. Она не шла умирать. Она не хотела умирать. У нееосталась старая больная мать. Они вдвоем всю жизнь прожили. Мать иРайман. Все. Мать — это единственный человек, ради которого ейстоило жить. Она не могла ее бросить одну на произвол судьбы. Язнаю Райман, мать — это все, что у нее осталось. А у матери —Райман.
— Но ты говорил о том, что она вышла замуж незадолго доэтой операции.
— Да, но знаешь, кем был этот человек? Он — оттуда. Человекиз джамаата. Вот куда ее затянуло на почве этой ее идеи. Смотри, ейбыло под сорок. Она не могла выйти замуж после той первой попытки.Она не могла иметь детей. И вот эти люди, оттуда, ее признают.Берут ее в жены, она становится частью этого общества. Она пойдетза своим мужем куда угодно. Ее замужество — это признание ее какженщины, как человека, понимаешь? Для чеченки очень важно бытьзамужем.
Замуж вышла, через два месяца всем возвращает свадебные подарки.За пару недель до «Норд-Оста» все это было. Всем все вернула.
— Что это означает?
— Знала, что предстоит какая-то серьезная акция, что можетвсе закончиться тем, чем и закончилось. Она, конечно, надеяласьвыйти; оттуда, но была предупреждена, что, может, придетсяпогибнуть.
У них так принято — человек перед смертью возвращает все долги,подарки. Прощается.
— Значит, она знала, куда идет.
— Она не знала ничего ни про «Норд-Ост», ни про захватзаложников, ни про эти костюмы дурацкие, которые на них надели. ПроМоскву, я думаю, ей сказали накануне поездки. Насчет «Норд-Оста» —накануне, когда они уже были в Москве. Она знала только, что онидолжны будут сделать что-то такое, что остановит войну. Что будеточень серьезная операция. В детали они посвящены не были.Единственное, что я знаю, это то, что им были обещаны деньги ивыезд за границу. Если им удастся выйти оттуда живыми…
Хаджиева Айман Вагетовна родилась 26 июля 1974 года в селеТеплые Ключи Катарского района Ростовской области. С 1995 годапроживала со своей матерью в селе Старая Сунжа Чеченскойреспублики.
Хаджиева Коку Вагетовна родилась 9 апреля 1976 года в селеКичкино Ростовской области. В 1995 году переехала с село СтараяСунжа. Жила вместе с матерью и старшей сестрой. При себе имелакарточку метро — последняя поездка датирована 22 октября.
21 час 39 минут.
Там, на «Норд-Осте», скрываясь под черными одеждами и паранджой,были две женщины, в которых текла одинаковая кровь. Две родныесестры.
Удивительно: они отнюдь не молоденькие девочки, которые шлипогибать ради Аллаха. Они взрослые женщины, которые уж навернякасто раз подумали, прежде чем согласиться на такое. Коки 26 лет,Айман 28 лет. Черноволосые, темноглазые. Обе они погибли. Выстрелыв голову. Изможденные лица. Конец.
Я еду в село, где находится их отчий дом.
Кирпичный дом за зеленым металлическим забором. Зима никак недоговорится с весной, на дорогах тает снег и бегут ручьи.
Захожу во двор, пустой, с асфальтной дорожкой. Стучусь в дверь.Дверь распахивается, на пороге стоит пожилая женщина. Голубойплаток, из-под которого выбиваются седые пряди.
— Вы Хаджиева?
— А вы кто?
Она бегло оглядывает меня и моих спутников — военных людей соружием. На чеченском о чем-то их спрашивает. Беспокоится.
— Ваши дочери… — пытаюсь я как-то начать разговор.
Она резко обрывает:
— Они в Турции, вышли замуж, уехали, я ничего о них незнаю.
Я растерялась. Слишком расходилась ее бойкая, уверенная речь спотерянным видом матери, убитой горем.
— Нет, ваши дочери не в Турции, — приходится оборватьее. — Ваши дочери были на «Норд-Осте». Разве вы об этом незнаете?
— Какой «Норд-Ост»? — с тревогой спрашивает она исмотрит в упор, словно пытается прочесть мои мысли где-то взатылке.
«Кто ты? Что тебе нужно?» — серые потухшие глаза сверлят менянасквозь.
— Ваши дочери, Айман и Коку, были на «Норд-Осте», ониучаствовали в захвате заложников, и вы уже об этом знаете, так какеще осенью ФСБ подробно вас об этом допрашивала, — я говорюнемного резко, но точки над «i» приходится расставить сразу, чтобыменя не выгнали за ворота, сказав, что все это — клевета.
— Пройдемте в дом, — говорит она.
Я разуваюсь, прохожу в комнату, сажусь на краешек дивана. Горшкис цветами на подоконнике, упаковки лекарств на столе, и первое, чтопоражает меня: чемоданы.
Упакованные чемоданы — на шкафу, за диваном, у входной двери.Похоже, хозяйка готовится к отъезду. В воздухе висит какая-томалопонятная тревога. Выжидание. Все молчит, словно знает какие-тострашные вещи, о которых гибельно говорить вслух.
И вот передо мной сидит полная пожилая женщина с распухшимисиними венами на ногах. Женщина, у которой очень странные глаза.Погасшие. Набухшие слезами, которые она, видимо, проливает тольконочью, чтобы никто их не видел.
Она говорит тихо, словно заранее выученную речь. Эмоций —ноль.
— В конце лета мои дочери вышли замуж. Айман пришла исказала: мама, я замуж выхожу. Все вещи свои забрала и ушла. Коку?То же самое, замуж она вышла, с Айман разница была месяц где-то.Обе ушли из дома, одну меня оставили. Потом пришла Айман и говорит:мам, я в Турцию поеду за товаром, надеюсь, что все получится. Мнеобещали помочь с поездкой. Денег можно заработать. И все, в началеосени она так приходила, потом, видно, уехала, и я ничего о ней неслышала.
— А Коку?
— У нас обычаи такие: если дочь выходит замуж, они живутсвоей жизнью. Мать не лезет. Они сами по себе. Живут в мужнинойсемье. И я с ними поругалась: года не прошло, как мой муж умер,траур у нас, а они замуж повыскакивали. Отрезала я их от себя. Но вто, что они там были, я все равно не поверю. Мало ли что говорят.Где доказательства, что они там были? Что их убили? Это всеслова…
— У вас есть фотографии ваших дочерей, хочется взглянуть,какими они были. На вас похожи?
Она быстро подводит черту под нашим разговором:
— Они забрали все свои фотографии, даже детские. Всезабрали свое. Ни вещички, ни фотографии не оставили.
О чем можно говорить с матерью, которая «отрезала» от себяродных дочерей?
Она провожает меня до двери. Со двора вбегает мальчишка летдесяти.
— Он сын Ко…
— Мой сын, мой последний сын, — так же резко обрываетона мою мысль.
Я уезжала, глядя на седую женщину, рядом с которой стоялхуденький черноглазый мальчонка. Как странно смотрелись они,грузная пожилая женщина и этот юркий мальчишка. Неужели и вправдуее сын?
Она смотрела вслед моей отъезжающей машине, словно хотелаудостовериться, что я уезжаю и больше не вернусь.
Я не смогла забыть ее. Ее странный взгляд, от которогостановилось как-то неуютно. Глаза, из которых даже слезинки неупало, когда ей говорили о ее убитых дочерях. Чемоданы в комнате —значит, она спешила уехать. От чего и куда она бежит?
На следующий день я получаю удивительную информацию: ХедаХаджиева, мать двух сестер, должна уехать в Баку, где получитзавещание — обещанный гонорар за поход дочерей в Москву.
Хеда Хаджиева должна получить за своих дочерей несколькодесятков тысяч долларов.
Мало того, я узнаю, что сестры Хаджиевы были не совсем здоровы,что одна из них была неизлечимо больна туберкулезом. Вы понимаете?Она все равно должна была умереть. Ей не было большой разницы, КАКи ГДЕ умереть.