Страница 13 из 29
Девочка в растерянности начнет молиться и, ловя ртом воздух,увидит, как бегущий на нее спецназовец наводит дуло автомата ей влоб.
Не забывайте, что самой младшенькой из «норд-остовских сестер»не так давно исполнилось 16.
Она еще слишком юна и чиста, чтобы думать о человеческойподлости и предательстве.
Бициева Зура Резвановна родилась 23 апреля 1980 года в селеСамашки Чеченской республики, в последнее время жила в станицеАссиновская Ачхой-Мартановского района. Училась в лицее городаГрозного.
Мать Зуры срочно покинула республику после теракта, оставивсъемное жилье. По неофициальной информации, живет сейчас вАзербайджане.
Когда Зуру расстрелял российский спецназ, ей было 22 — ровностолько, сколько сейчас мне, когда я пишу эту книгу.
Но я совсем не хочу умирать — ни за мир во всем мире, ни радилюбимого, ни ради Бога.
Я жить хочу.
В таком возрасте только-только включаются вкусовые рецепторы, тыначинаешь чувствовать, какая она на вкус, эта жизнь. Так зачемобрывать ее, дарованную тебе всего лишь один раз?
Сейчас я понимаю свою разницу с моей сверстницей Зурой: она несчитала, что со смертью ВСЕ заканчивается. Она думала, что сосмертью как раз все только начинается. И впереди — лишь райскиесады, медовые реки и кисельные берега. А жизнь… Да что ею дорожить— такой-то жизнью!
…Село Самашки значится в документах, найденных при Зуре, как ееродное село.
Адрес только не указан. Поэтому для начала заезжаю в местноеОВД, здание которого больше походит на какой-то сельский склад. Увхода — три милиционера, ружья на плечах.
Услышав про «Норд-Ост», они пугаются, переглядываются ипровожают меня к «главному оперу» села. Пожилой чеченец Лемагрустно вздыхает, когда я спрашиваю его о семье Бициевых.
— К сожалению, ничем не могу вам помочь. Бициевых я незнал, ничего рассказать не могу. И вообще, ктосказал, что они здесь жили?
Ну вот, опять та же песня. Значит, он предлагает мнеразвернуться и уехать обратно? Как бы не так.
— Лема, если даже вы не знали семью Бициевых до октября2002 года, то в октябре вам все равно пришлось с нимипознакомиться. Ведь через неделю после штурма к вам приходили людииз ФСБ, и вы искали для них и адрес, и биографию, и их нынешнееместонахождение.
Лема грустно, как-то по-собачьи, смотрит на меня.
— Они здесь не живут уже много лет, переехали в станицуАссиновская. Оттуда Зура и поехала на «Норд-Ост».
— Почему они уехали туда?
— Не прижились здесь. Понимаете, у них очень непростаясемья была. В 1988-м ее отец погиб в драке. Он пьяный был, брат егопьяный был, повздорили, кинулись друг на друга с ножами. Инасмерть. С тех пор мать одна поднимала двух девочек: Зуру и еестаршую сестру. Бедно они жили. Потом дом этот, где отца убили,все-таки продали; не знаю, то ли чтобы от воспоминаний избавиться,то ли еще по каким-то причинам. Переехали в одно село, потом вАссиновскую. Как беженцы они были, жилья своего не имели — снималиугол.
— Религиозными были?
— Этого я знать не могу. Зура совсем маленькой была, когдаони уехали отсюда. Мать была обычной рабочей женщиной. Что с нимипотом стало, честно, не знаю — поезжайте в Ассиновскую…
— В Ассиновской нет кафе, чтобы можно было чего-нибудьперехватить, магазинов нормальных нет, не оказалось там дажеместного отдела милиции. На всю станицу — один участковый, но гдеего можно найти — никто не знает. А в сельсовете — обеденныйперерыв, затянувшийся на полдня.
Стоя в очереди среди взрослых чеченок, меряю шагами дорожку.«Зура, ну зачем, зачем ты это сделала?» — повторяю в уме.
Наконец появляется секретарша главы сельсовета. Улыбчивая полнаяженщина сразу немного тускнеет, узнав, что я журналист изМосквы.
— Пройдемте в кабинет, — сухо говорит она и закрываетза мной дверь.
— Я по поводу Зуры Бициевой, — начинаю я, доставаяжурналистские документы.
— Я поняла, — говорит она и даже не смотрит наудостоверение.
— Я тогда сразу расскажу все, что знаю, чтобы время нетерять — там женщины сейчас интересоваться будут, а шум подниматьне нужно, — сразу демонстрирует она деловую хватку. — Унас ФСБ уже была, мы все бумажки им готовили, так что с вами мнебудет легче говорить. Итак — Зура. Я лично знала эту девочку.Впечатления: не очень симпатичная, все время носила закрытыйплаток. Насколько я знаю, она была очень, очень религиозна. И еще:она производила какое-то гнетущее впечатление.
Молодая девушка, она должна была цвести, улыбаться, радоватьсяжизни. Но она — всегда в черном или в чем-нибудь темном, наглухозакрытом.
С ней можно было общаться целый день, так и не услышав от нее ниодного слова. Представляете? Она только слушать вас будет, потупивглаза, и ни разу не ответит. Какая-то… забитая, что ли…Покорная.
Начнешь вопросы задавать, настаивать на чем-то, она только ивыдавит из себя: «Да» или «Нет». Все. Больше ничего, как нипытайся, от нее не добьешься.
Я знаю, что она училась в Грозном в каком-то колледже насекретаря-референта. Признаться, я даже вообразить не могу, как быона смогла работать по специальности. Такая молчунья!
— Где можно найти ее мать?
— Здесь вы уже никого не найдете, — усмехаетсяЛейла. — Мать ее сразу сорвалась с места, когда все этослучилось. Не знаю куда, в такие вещи нас не посвящают. Их домвоенные сразу же собирались взорвать, потом все-таки оставили, нестали. Только потому, что дом они снимали. Хозяева прибежали, сталиумолять их жилье не трогать, — мол, при чем тут они. А вот домГаниевых взорвали. Ребенка соседского осколком чуть не убило, вбольницу отвезли его.
— Зура дружила с Хадчат Ганиевой?
— А как вы думаете? Обе девочки из одной маленькой станицы,обе носили платки, обе очень религиозны. Обе отсюда, из маленькойАссиновской, уехали в Москву. Вы полагаете, это совпадение? —ухмыляется она. — Но это уже не мое дело. Больше я ничего незнаю, что могло бы вам пригодиться.
…17 октября Зура войдет в рейсовый автобус Хасавюрт — Москва.Середина октября, дождливо, но еще тепло. В автобусе она будет неодна — рядом сядут еще несколько человек из команды, котораязахватит Театральный центр в Москве. Как всегда, она почти ни словане произнесет за всю поездку. Всю дорогу будет молчать и смотреть вокошко. Ах да, Зура будет молиться и, сжимая кулаки, твердить сурыиз Корана. Она знает, что там, в Москве, они должны провернутьочень серьезную операцию — заставить весь мир поверить, что онишахиды. Быть шахидом — высокое предназначение, но не каждый сможетне дрогнув убить себя. Сможет ли она? Это же так страшно…
Но что дает ей силы — не бояться, не сбежать обратно, не плакатьи не дрожать? Не только вера в Аллаха.
В Зуриной сумочке лежит обратный билет Москва — Хасавюрт. Зураабсолютно уверена, что ровно через десять дней она вернетсяобратно. И оттого она спокойна. Я внимательно просматривалавидеозапись, сделанную боевиками внутри Театрального центра.Увидела там и Зуру. Она укладывалась отдохнуть на широкие ступенькив конце зрительного зала. Под ее черным платьем виднелись голубыеджинсы и водолазка. Я была права: она рассчитывала вернуться,потому и была одета так, чтобы в случае штурма легко скинуть с себячерный наряд и остаться в простой одежде, которую носят девочки еевозраста — и в России, и во всем мире.
Люди, которые послали Зуру умирать, учли этот тонкийпсихологический нюанс. Они купили ей билет в оба конца и далинадежду на выход.
«27 октября, — думает Зура, — я буду дома, и всеостанется позади».
В чем-то она была права — 27 октября для Зуры действительно всеосталось позади.