Тихая гавань

– О Господи, Мэтт… спасибо… спасибо вам!

Отодвинувшись, Офелия снова бросила взгляд на портрет сына.Казалось, он сейчас заговорит. Сердце ее разрывалось от боли.Только сейчас она снова почувствовала, как безумно скучает безнего… и вместе с тем его смеющийся взгляд подействовал на нее, какчудодейственный бальзам на раны. Портрет получилсязамечательный.

– Как вам удалось?! – Чед на портрете очень похож. Дажеулыбка была его.

Вытащив что-то из кармана. Мэтт молча протянул ей руку, и бровиОфелии поползли вверх. В руках он держал фото Чеда, котороекогда-то незаметно утащил и унес с собой.

– Наверное, у меня клептомания, – хмыкнул Мэтт. Увидевснимок, Офелия облегченно засмеялась.

– Господи, вот он где! А я-то его везде искала! Решиладаже, что его прихватила Пип… ну и не хотела спрашивать, чтобылишний раз не расстраивать се. Думала, фотография лежит у нее вписьменном столе или в шкафчике… и искала потихоньку. Но так и ненашла. – Офелия с улыбкой поставила фото на прежнееместо. – Ах, Мэтт, как мне отблагодарить вас?!

– Вам нет никакой нужды меня благодарить. Просто я люблювас, Офелия. И хочу, чтобы вы были счастливы. – Он уже хотелсказать все, что успел передумать за это время, но тут в дом вихремворвалась Пип. За ее спиной громким лаем заливался Мусс. Язык у псасвисал чуть ли не до земли – видимо, все время он так и бегал вследза ней.

– Классный велосипед! Мне нравится! – завопила она, стреском врезавшись в столик, стоявший в прихожей, и чудом незацепив другой, после чего, вспомнив о тормозах, остановилась вдвух шагах от матери с Мэттом. Велосипед был почти взрослый. Пипвлюбилась в него с первого взгляда. Офелия молча протянула ейпортрет Чеда, и Пип моментально притихла.

– Ух ты… в точности как живой!

Она бросила взгляд на мать. Руки их сплелись, и Пип с Офелиейдолго молча смотрели в глаза друг другу. В комнате повисломолчание. И вдруг чуткий нос Офелии уловил характерный аромат. Уткане только поджарилась, но, судя по запаху, уже начала потихонькуподгорать.

– Вот здорово! – ахнула Пип, когда раскрасневшаясяОфелия поставила блюдо с уткой на стол.

Они с удовольствием пообедали и прекрасно провели вечер, ноОфелия все никак не могла решиться отдать свой подарок Мэтту иколебалась до тех самых пор, пока Пип не отправилась в постель.Подарок был не совсем обычным. Офелия долго колебалась, но потомвсе-таки решила, что Мэтту он понравится. И сразу же поняла, что неошиблась. Стоило только Мэтту развернуть подарок, как лицо у негостало в точности таким же, как у Офелии, когда она увидела портретЧеда. Мэтт поднял на нее глаза, и у него перехватило дыхание. Наладони у него лежал старинный брегет, который принадлежал когда-тоеще отцу Офелии. Вещица не только старинная, но и красивая, итеперь ей некому было ее подарить – у нее не осталось ни отца, нисына, ни мужа, ни брата. Когда-то она берегла часы для Чеда… нотеперь его не было, и Офелия решила отдать их Мэтту… Руки у негозадрожали. Судя по всему, его так же сильно очаровали часы, какОфелию – портрет сына.

– Просто даже и не знаю, что сказать, – покачал онголовой, не в силах оторвать глаз от драгоценной безделушки. Апотом привлек Офелию к себе и нежно поцеловал в губы. – Ялюблю вас Офелия, – тихо прошептал он.

То, что он испытывал сейчас к этой женщине, так не похоже на егочувства к Салли. Незримые, но прочные узы связывали его с Офелией.Его чувство, может быть, и нельзя отнести к такому светлому ипоэтичному чувству, как любовь, зато оно было надежнее и сильнее.Их обоих с неудержимой силой тянуло друг к другу. Ни один человекне сделал бы для нее того, что сделал Мэтт, и Офелия это понимала.Впрочем, и Пип тоже. А в глазах Мэтта Офелия стала единственнойженщиной – может быть, одной на миллион. И мысль об этом наполнялаего сердце счастьем. Им хорошо и спокойно друг с другом, и у обоихвозникло чувство, что, пока они рядом, им уже ничего неугрожает.

– Я тоже люблю вас, Мэтт… Счастливого Рождества! –прошептала она и поцеловала его. В этом поцелуе заключалась инежность, и симпатия, и страсть, которую Офелия прятала даже отсамой себя.

Когда же он наконец, распрощавшись, уехал, то уносил с собойматово поблескивавший старинный брегет ее отца. Офелия, лежа впостели, не сводила глаз с улыбающегося на портрете сына. А возлепостели Пип дремач ярко-красный велосипед. Все трое испытывалисчастливые минуты.

Но само по себе Рождество, которое мать с дочерью встретиливдвоем, выдалось совсем не таким радостным. Все их попыткиразвеселиться оказались тщетными. Перед глазами все время стоялилица тех, кто в такой день должен быть рядом… но кого больше уже небыло с ними. Очень заметно стало отсутствие Андреа. А Рождество безЧеда и Теда смахивало на излишне затянувшуюся дурную шутку. Офелиякусала губы, с трудом удерживаясь, чтобы не крикнуть: «Ладно, сменя хватит! Немедленно выходите, мне уже надоело!» – и толькопотом одергивала себя, напоминая, что их уже нет. Но хуже всего,что даже самые сладостные, самые дорогие для нее воспоминания опрежних счастливых днях сейчас были отравлены горечью. Она рада бызабыть обо всем, но пустующее место Андреа за столом все времянапоминало ей о ее подлом предательстве.

Да, день для них выдался нелегкий, и обе втайне радовались,когда он подошел к концу. Не сговариваясь, они с Пип забрались вширокую постель Офелии и, погасив свет, облегченно вздохнули. СлаваБогу, Рождество наконец позади, и завтра они уже будут вместе сМэттом и его детьми в домике на озере Тахо. Как и обещала, Пипсобственноручно сунула в дорожную сумку их пушистые шлепанцы. Ещене было и десяти, а она уже сладко спала в объятиях матери. ОднакоОфелия долго не могла уснуть. Устремив невидящий взгляд в темноту,она лежала без сна, прижимая к себе дочку.

И все-таки в этом году ей стало полегче – может быть, потому чтопрошло время и они уже успели привыкнуть к мысли, что Чеда и Тедабольше нет и семья их уменьшилась ровно наполовину. Правда, обе онитолько сейчас, кажется, окончательно поняли, что это уже навсегда.Прежней жизни, когда они были счастливы вместе, пришел конец.Конечно, когда-нибудь жизнь снова засияет для них яркими красками,но не так, как раньше.

После звонка Мэтта обе немного повеселели. Андреа так и непозвонила, а у Офелии не было ни малейшего желания звонить самой.Она вычеркнула ее из своей жизни навсегда. Пип как-то разпопыталась завести разговор о ней, но, заметив, какое лицо стало уматери, больше не упоминала имени Андреа. Офелия ясно инедвусмысленно дала ей понять – Андреа для них больше несуществует.

И вот сейчас, когда она без сна лежала в постели, молча прижимаяк себе дочь, а из темноты на нее смотрели улыбающиеся лица мужа исына, мысли Офелии вернулись к Мэтту. Она вдруг вспомниланаписанный им портрет, его всегдашнюю деликатность, то, как онотносился к Пип, как он заботился о них обеих! С тех пор как онипознакомились, Мэтт стал для них своего рода ангелом-хранителем.Офелия вдруг поймала себя на том, что уже просто не представляетсебе жизни без Мэтта. Наверное, она незаметно для себя влюбилась внего и теперь просто не знала, что делать дальше. Офелия настолькопривыкла к мысли, что в ее жизни больше нет и не будет местамужчинам, что в сложившихся обстоятельствах даже растеряласьнемного. И не потому, что до сих пор любила Теда, – с тогочерного дня, когда в ее руки попало злополучное письмо, она вообщебольше не верила в любовь. Обман, предательство и неизбежноеразочарование, боль, когда теряешь тех, кому привыкдоверять, – вот что такое любовь, думала она. Лучше ужумереть, чем второй раз пройти через предательство, решила она,даже с таким добрым и любящим человеком, каким на первый взглядказался Мэтт. В конце концов, он ведь всего только мужчина, амужчины имеют обыкновение причинять боль, всякий раз прикрываясьсловами, что делают это, дескать, только из-за любви. Сноваповерить во всю их чушь, рискнуть всем, что у нее осталось вжизни, – нет, ни за что! Офелия знала, что больше не способнакому-то верить, даже Мэтту. В душе ее вдруг шевельнулась непрошенаяжалость. Учитывая, сколько ему пришлось пережить, Мэтт заслуживалбольшего.