Тихая гавань

Не успели его слова сорваться с языка, как Мэтт вдругпочувствовал себя неожиданно легко. Слава Богу, он набралсярешимости и высказал все. Забавно, однако, – после столькихлет ему выпал шанс, о котором он мог только мечтать, а онотказался. Мэтта охватило ликование – восхитительное чувство вновьобретенной свободы переполняло его, и даже легкий привкус горечи иразочарования не мог испортить сладость сознания одержаннойпобеды.

– Ты всегда был романтиком, – обиженно фыркнула Салли.Впрочем, неудивительно – она давно уже привыкла получать все, чтоей хочется.

– А ты нет, – с улыбкой бросил Мэтт. – Можетбыть, именно в этом все и дело. Ты всегда старалась выбить из меня«романтическую дурь», а я верил в нее и верю до сих пор. Как длятебя все просто! Не успела схоронить одного мужа и уже ринуласьэксгумировать другого! А уж если вспомнить, как ты отлучила меня отсобственных детей! Господи, да ведь ты едва не прикончила меня!Зато теперь я свободен и счастлив, что это так!

– Ты всегда был чокнутым, – рассмеялась Салли. Мэтт нестал с ней спорить – он-то хорошо знал, что сделал именно то, чтонужно, может быть, в первый раз в жизни. – Ну ладно, а какнасчет того, чтобы просто поразвлечься немного?

Мэтт догадался, что в надежде добиться своего Салли метнула након свой последний козырь, и почувствовал внезапную жалость к этойженщине.

– Глупо… и к тому же потом нам будет совестно смотреть вглаза друг другу, – спокойно проговорил он. – А послечто? Ты думала об этом? Наверное, нет. А вот я думал. Потом у тебяопять появится кто-то еще. И что тогда делать мне? Снова битьсяголовой об стену? Извини, дорогая, что-то не хочется. Нет, спать стобой – все равно что пытаться приручить акулу: то ли приручишь, толи нет, а руки лишишься точно. А я, знаешь ли, вовсе не горюжеланием снова зализывать раны.

– И что теперь? – Салли плеснула себе в бокал мартини.Вид у нее был взбешенный. Мэтт усмехнулся – она налила уже третийбокал. А сам он, едва сделав глоток, отставил бокал в сторону.Наверное, постарел, хмыкнул он про себя. Во всяком случае, мартиниуже не доставлял ему такого наслаждения, как прежде.

– Теперь? Теперь мы поступим, в точности как ты хотела:пожмем друг другу руки и расстанемся друзьями. Ты отправишься вНью-Йорк, а потом отыщешь себе нового мужа, переедешь в Париж илиЛондон, а может, в Палм-Бич и станешь растить детей. И в следующийраз мы с тобой встретимся на свадьбе у Ванессы и Роберта. –Это было как раз то, о чем мечтал Мэтт.

– А как же ты? – зло прищурилась Салли. – Неужтотак и останешься отшельником?

– Почему бы и нет? Словно старое дерево, пущу корни и станунаслаждаться жизнью вместе с теми, кто придет посидеть в тени моихветвей, насладиться покоем и тишиной. Знаешь, в такой жизни естьсвои прелести.

«Только не для тебя, моя дорогая», – усмехнулся про себяМэтт. Подобную жизнь Салли презрительно именовала «преснятиной».Она жить не могла без волнений, а если их не было, то ничтожесумняшеся создавала их сама.

– Послушай, ты ведь не такой уж старый, чтобы так думать.Господи, да ведь тебе всего только сорок четыре! Хэмишу стукнулосорок два, когда он умер. А рядом с тобой он казался почтимальчишкой.

– Вот-вот… и теперь его нет в живых. Так что, может, тихаяжизнь не так уж плоха, как тебе кажется? Ну, как бы там ни было, сэтого дня наши с тобой пути разойдутся. И слава Богу, иначе ядоведу себя до психушки, а ты, чего доброго, просто прикончишьменя. Перспектива не из приятных, верно?

– У тебя кто-то есть?

– Может быть, дорогая, может быть. Но тебя это не касается.Если бы я любил тебя, то бросил бы все и последовал за тобой надругой конец света. Ты ведь меня знаешь, Салли. Вот такой уж яромантический дурак, хоть и старый. Проблема в том, что я тебя нелюблю. Раньше думал, что любил, а вот увидел тебя и понял – нет.Все перегорело. Все-таки десять лет прошло. Я и сам не заметил, какэто случилось. Осталась только любовь к детям, какие-то старыевоспоминания и больше ничего. Может быть, где-то в глубине души явсе еще люблю тебя… но не настолько, чтобы простить то, что тысделала.

Мэтт встал, поцеловал ее в макушку и молча двинулся к двери.Салли не шелохнулась, не пыталась его остановить – только смотрелаему вслед. Все-таки она хорошо его знала. И понимала, что этоконец. Раз Мэтт сказал, так и будет. Так было всегда, и так будетвпредь. Уже перед самой дверью Мэтт обернулся.

– Пока, Салли, – бросил он. В душе его царилоликование. Мэтт едва удерживался, чтобы не пуститься в пляс. –Желаю удачи.

– Ненавижу тебя! – выплюнула она ему вслед. Голова унее кружилась от выпитого мартини. Еще мгновение, и она услышала,как хлопнула дверь.

Но в ушах Мэтта этот звук означал свободу. То, что мучило егостолько лет, осталось наконец позади.

Глава 25

В сочельник Офелия с Пип пригласили Мэтта к себе на обед –назавтра наступало Рождество, и Пип заранее облизывалась,предвкушая подарки. Они вместе нарядили елку, а Офелия настояла натом, чтобы собственноручно зажарить утку, уверяя, что это стариннаяфранцузская традиция. Пип, люто ненавидевшая утку, с большимудовольствием предпочла бы обычный гамбургер, но Офелия твердостояла на своем – в этом году у них будет самое настоящееРождество! Хотя бы ради Мэтта. С тайной радостью она отметила, чтодавно уже не видела его таким умиротворенным и счастливым.

В последнее время оба были слишком заняты, иим никак не удавалось толком поговорить. Мэтт исловом не обмолвился Офелии о свидании с Салли, так и не решив,стоит ли ей рассказывать о его разговоре с ней. Все, что случилосьмежду ним и Салли, он считал слишком личным, чтобы это обсуждать,тем более с Офелией. Во всяком случае, пока он был не готов. Но какбы там ни было, Мэтт чувствовал себя так, словно перед ним наконецрухнули стены тюрьмы. Он весь сиял, и Офелия хотя и не знала, в чемдело, однако догадывалась, что что-то произошло.

Они заранее договорились вечером обменяться подарками, но Пипуже с самого обеда не находила себе места. Притащив свой подарок,она торжественно вручила его Мэтту, а потом накинулась на него,когда он поклялся, что откроет сверток только на Рождество.

– Нет! Сейчас! – Казалось, Пип снова превратилась вребенка – от нетерпения она даже топала ногой. Глаза ее сияли.Затаив дыхание, она смотрела, как Мэтт осторожно разворачиваетбумагу. Но вот бумага упала на пол, иМэтт радостно захохотал. В руках он держал парумужских тапочек – пушистых и желтых, словно огромные цыплята. Мэттнезамедлительно всунул в них ноги и радостно объявил, что тапочкипришлись впору.

– Какая прелесть! – восторженно вздохнул он, неотрывая от них взгляда. И крепко обнял Пип. – Просто чудо дочего хороши. Приедете ко мне на озеро Тахо – будем ходить в них всетрое. Только смотрите, не забудьте прихватить свои, идет?

Мэтт так и просидел в них весь обед. Пип торжественно пообещалауложить тапки прямо сегодня. И тут же онемела от восторга, когдаМэтт преподнес ей новенький, сверкающий велосипед. Взгромоздившисьна нее, Пип стрелой пронеслась из столовой в гостиную, едва не сбивпо дороге елку, и вылетела из дома, крикнув, что покатаетсянемного, пока мать занята уткой.

– Ну а вы как – готовы получить свой подарок? – лукавоспросил Мэтт у Офелии, когда они, уютно устроившись в гостиной,маленькими глотками потягивали белое вино. Мэтт немного робел,считая идею довольно-таки рискованной. И все-таки очень переживал,не обидится ли она. Он даже думал, не отказаться ли ему от этойидеи, но в Конце концов убедил-таки себя, что Офелияобрадуется.

Офелия молча кивнула. Пип все еще не вернулась, и сейчас Мэттдаже обрадовался, что они остались наедине. Помявшись, он протянулей сверток. Офелия сделала большие глаза. Что там может быть?Большая плоская коробка… Офелия встряхнула ее… нет, не гремит.

– Что это? – спросила она, нетерпеливо разворачиваябумагу.

– Увидите, – загадочно блеснув глазами, ответилМэтт.

Послышалось шуршание бумаги, последняя обертка упала на пол, авслед за тем раздался сдавленный крик Офелии. Не в силахсдержаться, она ахнула, и глаза ее моментально наполнились слезами.Офелия застыла – прикрыв ладонью рот, она закрыла глаза. По лицу ееструились слезы. В руках она держала портрет Чеда – сын, как живой,улыбался ей с холста. Желая доставить удовольствие Офелии, Мэттнаписал его портрет – в пару к портрету Пип на ее день рождения.Офелия долго молчала. Потом открыла глаза, прижала к груди портрети со слезами спрятала лицо на груди Мэтта.