Тихая гавань

И вдруг ему страшно не захотелось никуда ехать. Но не объяснятьже это Офелии, сердито подумал он, тем более когда она в такомсостоянии?! Ничего, это подождет.

– Я потерплю до утра, – прошептала она. Какая теперьразница? Для нее – никакой…

– Я хочу, чтобы завтра вы с Пип прямо с утра приехали комне. – Именно так они и планировали. Но теперь Мэтт сильнее,чем когда-либо, хотел, чтобы она приехала. А если она откажется,тогда он приедет к ней, решил он.

– Не знаю, смогу ли я. – Офелия не кривила душой – онаи в самом деле просто не могла представить себе, как сядет за рульи поедет в Сейф-Харбор.

Впрочем, Мэтт тоже уже об этом подумал, и ему стало страшно. Онаявно не в том состоянии, чтобы вести машину.

– Что ж, тогда я сам приеду. Я позвоню утром. И еще позвонючерез час – узнать, как вы себя чувствуете. Может быть, сегодня вамлучше не брать к себе Пип? Похоже, вам сейчас лучше немного побытьодной. Да и для Пип это тоже тяжело. – Скорее всего ей ужетяжело, мрачно подумал Мэтт.

– Я спрошу у нее. Пусть будет, как она сама захочет. Тольконе надо сегодня больше звонить. Со мной все будет в порядке,честное слово.

– Вы меня не убедили, – пробурчал Мэтт. Чувствовалось,что у него все еще тревожно на душе. – Ладно, а теперь дайтемне поговорить с Пип.

Офелия позвала Пип к телефону, но Пип сняла трубку в кабинетеотца. Мэтт заставил ее пообещать, что, если что-нибудь случится,она непременно ему позвонит. А если будет совсем плохо, пусть сразунабирает 911.

– Знаете, по-моему, сейчас она выглядит немногополучше, – отрапортовала Пип.

Повесив трубку, она снова заглянула к матери. Офелия как разпротянула руку, чтобы погасить свет. Лицо ее все еще заливаласмертельная бледность, но она уже оправилась настолько, что дажепопыталась успокоить немного Пип.

– Прости… не знаю, что со мной. Наверное… я просто немногоиспугалась.

Больше она не нашлась что сказать. Да и как объяснить дочери,что произошло? Ни за что! Она не должна ни о чем знать! И о том,что малыш Уильям – ее сводный брат, тоже.

– И я, – еле слышно прошептала Пип. Взгляды ихвстретились, и Пип кинулась в объятия матери. Руки Офелии былихолодны как лед, и Пип осторожно натянула ей на плечиодеяло. – Принести тебе что-нибудь, мам? – Не дожидаясьответа, Пип сунула ей в руку стакан воды, и Офелия заставила себясделать глоток, чтобы не огорчать Пип.

Она уже успела понять, что ребенок до смерти перепугался, и еетерзали угрызения совести. Наверное, она была на грани безумия…вернее, едва не переступила эту грань.

– Со мной все в порядке. Может, останешься здесь? Пипрадостно закивала и исчезла. Офелия со вздохом натянула на себяночную рубашку и скользнула в постель. А через минуту появилась Пипв своей любимой пижаме с вышитой на груди собачкой. Они долголежали, тесно прижавшись друг к другу, и тут раздался телефонныйзвонок. Это был Мэтт. Пип сообщила, что у них все в порядке. Апоскольку голосок у нее был не такой убитый, как раньше, Мэттрешил, что, вероятно, так оно и есть. И все же на душе у негооставалась тревога – что-то подсказывало ему, что в эту ночь имвряд ли удастся уснуть. Прежде чем попрощаться, Мэтт взял с Пипслово, что завтра они обязательно увидятся. И вдруг, повинуяськакому-то непонятному порыву, буркнул в трубку:

– Я тебя люблю. – Мэтт сам не понимал, что егозаставило произнести эти слова. Но он чувствовал, как ей нужно этоуслышать… так же сильно, как ему – сказать об этом.

Пип снова юркнула в постель к матери и закрыла глаза. Но они ещедолго не могли уснуть. Пип то и дело открывала глаза, чтобы броситьвзгляд на мать. Свет в спальне, который Офелия решила оставить,чтобы отогнать прочь терзавших ее демонов, горел до самогоутра.

А у Мэтта День благодарения прошел совершенно по-другому. Онрешил, что попросту забудет о нем – собственно говоря, так он иделал все годы. Мэтт долго работал над портретом Пип, а когданаконец, отложив в сторону кисть, придирчиво оглядел картину, тоостался очень доволен. Потом, вдруг почувствовав, что голоден какволк, приготовил сандвичи с тунцом. Отчего-то ему даже приятноделать вид, что никакого Дня благодарения не существует. Ведь тотже самый сандвич, но только с индейкой был бы своего рода даньюпразднику, но Мэтт твердо решил, что никаких уступок не будет. Онмыл посуду, когда в дверь внезапно постучали. Мэтт озадаченнонахмурился – он никого не ждал. С соседями он не поддерживалотношений и понятия не имел, кто это мог быть. Наверное, ошиблисьдомом, решил он.

Вначале Мэтт решил не открывать, но стук повторился. Раздраженнофыркнув, Мэтт распахнул дверь и увидел перед собой незнакомое лицо.На крылечке переминался с ноги на ногу долговязый молодой человек,темноволосый и кареглазый. Лицо его украшала аккуратная бородка.Мэтт озадаченно нахмурился – ему вдруг показалось, что он где-товидел это лицо. Но где? И вдруг его точно ударило – в зеркале,только очень много лет назад! Голова у Мэтта пошла кругом, емувнезапно показалось, что он спит и видит сон. Парень был до жутипохож на него самого, только совсем еще молодого. Он явился сюда,словно призрак из далекого прошлого. Но тут юноша заговорил, и Мэттвдруг почувствовал, как горло у него сжимается судорогой.

– Папа? – неуверенно пробормотал парнишка.

Это был Роберт. Господи, да ведь ему было всего двенадцать,когда они виделись в последний раз! Роберт… его единственный сын,выросший вдали от него. Мэтт не сказал ни слова – просто молчашагнул к нему и крепко прижал парнишку к груди, так крепко, чтодыхание у него перехватило. Он понятия не имел, как Роберту удалосьотыскать его и почему он вдруг решился на такой шаг. Но сейчас Мэттне хотел об этом думать.

– Боже милостивый! – прохрипел он, слегкаотодвинувшись и все еще не веря своим глазам. Конечно, Мэтт всегданадеялся, что рано или поздно это произойдет. – Каким ветромтебя сюда занесло?

– Я тут проездом в Стэнфорд. Слушай, знаешь, сколько я тебяискал? Задевал куда-то твой адрес. Спросил у мамы она сказала, чтоне знает.

– Она так сказала?! – Заметив, что они все еще стоят напороге, Мэтт потянул сына в дом. С лица его не сходило потрясенноевыражение. – Садись, – буркнул он, махнув рукой в сторонупотрескавшегося от старости и соленого воздуха кожаного дивана, иРоберт с улыбкой уселся. Он тоже был рад увидеть отца. Он ведьпоклялся, что отыщет его, и сдержал свое слово.

– Мама сказала, что потеряла с тобой связь, когда ты вдругперестал нам писать, – тихо объяснил Роберт.

– Ничего не понимаю… Она ведь каждое Рождество посылает мнеоткрытку. Так что ей прекрасно известно, где я живу.

Роберт вдруг как-то странно взглянул на отца, и Мэттпочувствовал, как к горлу подкатила тошнота.

– Мама сказала, что уже много лет ничего не знает отебе.

– Господи… да ведь я писал вам еще три года после того, каквы с Ванессой почему-то перестали отвечать, – с потрясеннымвидом прошептал Мэтт.

– Это не мы перестали писать, а ты, – бросил Роберт.Он тоже явно не понимал, что к чему.

– Да нет же, я писал вам все время! А потом ваша матьсообщила, что вы, дескать, забыли меня, что у вас теперь есть Хэмиши что будет лучше, если я навсегда уйду из вашей жизни. Но я всеравно продолжал писать и писал еще несколько лет, но вы упорномолчали. Кстати, мама спрашивала моего согласия, чтобы он васусыновил, но. я отказался. Что бы ни произошло, вы ведь мои дети иостанетесь ими навсегда. Потом, после трех лет молчания, я наконецсдался и перестал писать. Но с вашей матерью мы все времяподдерживали связь. Она писала, что вы оба счастливы и пусть,дескать, так и остается. Ну… вот так все и получилось.

Весь вечер они занимались тем, что собирали воедино кусочки этойголоволомки, каждый рассказывал другому о том, что знал сам.Впрочем, все и так было ясно: Салли перехватывала их письма. Мэттуона сообщила, что дети хотят забыть о нем, потому что Хэмиш заменилим отца, а детям – что у отца своя жизнь, где им нет места.Возможно, что и ее нынешний муж услышал от нее подправленную версиюсобытий. Во всяком случае, она хладнокровно и расчетливо на шестьдолгих лет лишила его возможности общаться с детьми. Блестящий,почти гениальный план, учитывая, что все годы никому из них и вголову не могло прийти, что их обманули.