Тихая гавань

Офелия невольно порадовалась за Мэтта. Может, ему действительноначать танцевать, думала она, глядя ему вслед. Все-таки забавно,какие разные способы используют порой люди, чтобы выжить, хмыкнулаона про себя. Теряют родных и заводят друзей, стараютсяпереключиться на что-то другое… даже учатся танцевать. Вот и они сМэттом так же – пытаются заменить друг другу семью, которой обалишились, цепляются друг за друга, словно утопающие в страхе, чтоих смоет за борт. Конечно, такая жизнь не совсем то, о чем онамечтала, но тут уж ничего не поделаешь. Да и вдвоем как-то легче.Само собой, это не настоящая семья, и все-таки это все, что у нихесть, и единственное, что удерживает их на плаву. Да и выбора у нихнет. А еще совсем недавно у них с Пип не было и Мэтта. Офелия вдругпочувствовала, как у нее на глаза наворачиваются слезы – словночьи-то добрые руки протянулись к ней из мрака, подхватили ее какраз в тот момент, когда она уже готова была погрузиться в пучинуотчаяния, удержали на самом краю и теперь не давали вернутьсяназад. И за это она была бесконечно благодарна.

В доме стояла тишина. Закрыв за Мэттом дверь, Офелия поднялась ксебе.

Глава 20

День благодарения прошел еще более тоскливо, чем она ожидала.Было что-то странное и неестественное в том, чтобы отмечатьпраздники без Теда и Чеда. И какой смысл пытаться делать вид, чтовсе нормально, когда душа плачет кровавыми слезами?! Офелия, окинуввзглядом немногих, сидевших за столом, дрогнувшим голосомпоблагодарила всех за то, что пришли, прочитала молитву за упокойдуши покойных мужа и сына, а потом, уронив голову на стол, вдругразразилась слезами. Обняв мать, Пип плакала вместе с ней. Следомза ними расплакалась и Андреа. И даже малыш Уильям, увидев мать вслезах, принялся жалобно подвывать. Мусс, не понимая, чтопроисходит, беспокойно заскулил. Сцена вышла настолькотрагикомическая, что даже Офелия не выдержала и рассмеялась. Такпрошел весь день. Глаза у всех были на мокром месте – то ониплакали, то смеялись истерическим смехом по всякому поводу.

Индейка, приготовленная Офелией, получилась вполне прилично, авот гарнир вышел суховатым.

Впрочем, есть особенно никто не хотел, да и вид у индейкиказался не слишком аппетитным. Праздничный обед решили устроить накухне – малыш Уильям, которому исполнилось почти семь месяцев,вечно баловался, размахивал пухлыми ручонками и обычно ухитрялсяперемазаться с головы до ног. Офелия даже обрадовалась, что они нев гостиной, – она вдруг живо представила себе, как Тед сторжественным видом разрезает индейку, как он делал это каждый год.Она зажмурилась, и перед глазами ее встал Чед, с мученическим видомдергающий новый галстук. Офелия помотала головой – боль потери ещеслишком свежа в ее памяти.

Андреа засобиралась домой, едва стало смеркаться. Пип, проводивее, поднялась к себе, сказав, что хочет порисовать. Она просидела вспальне долго. Только услышав, как скрипнула дверь в спальню Чеда,Пип выскочила из комнаты как раз в тот момент, когда Офелияпыталась бесшумно прикрыть ее за собой. Пип посмотрела на матьумоляющими глазами.

– Не ходи туда больше, мамочка, ну прошу тебя! Ты тольконапрасно мучаешь себя! – Пип прекрасно знала, что тампроисходит. Она не раз уже видела, как мать сворачивается клубочкомна постели Чеда и часами лежит так, обливаясь слезами и вдыхаяоставшийся на подушке запах его волос. Пип не подглядывала за ней –рыдания матери хорошо было слышно сквозь стену, и сердце у нееразрывалось от жалости. Она бы все отдала за то, чтобы занять всердце матери место Чеда, но знала, что такого не будет никогда. АОфелия не знала, как ей объяснить, что невозможно заменить одногочеловека другим, что она любит дочь не меньше, чем погибшего сына,просто гибель его оставила в ее душе пустоту, которую никто не всилах заполнить.

– Я только на минуточку, – хрипло взмолилась она, иглаза Пип снова наполнились слезами.

Не сказав ни слова, Офелия повернулась и молча постояла околодвери спальни. Слезы в глазах дочери заставили ее почувствоватьсебя виноватой. Поколебавшись, она прикрыла дверь в спальню сына ипошла к себе, открыла дверцу шкафа и принялась перебирать лежавшиетам вещи Теда. Тоска нахлынула на нее с такой силой, что Офелииказалось – еще немного, и она просто не выдержит. Их не вернуть, ноесли бы она могла коснуться чего-то, что принадлежало одному изних, почувствовать такой родной, знакомый запах одеколона Теда…прижать к груди рубашку Чеда. Она испытала мучительное чувство,понять которое может лишь тот, кому знакома жгучая боль потери.Все, что у нее осталось, – это вещи… одежда, которую ониносили, да еще обручальное кольцо мужа, тоненький золотой ободок,который весь год Офелия носила на груди. Никто, кроме нее, не знало нем. И только она сама порой незаметно касалась его рукой, просточтобы еще раз убедиться, что когда-то у нее был муж, который еелюбил. Теперь ей все реже верилось в это. Но иногда ее вдруг мутнойволной захлестывал страх, когда Офелия внезапно с какой-тоошеломляющей ясностью сознавала, что его больше нет и она навекиосталась одна. Вот и сейчас, почувствовав приближение дурноты, оназарылась лицом в один из пиджаков Теда, а потом, словно желая вновьпочувствовать объятия мужа, сняла его с вешалки и накинула себе наплечи.

Рукава беспомощно упали, и Офелия, словно потерявшийся ребенок,зябко обхватила себя руками. В кармане что-то захрустело, и онабессознательно сунула внутрь руку, чтобы посмотреть, что там. Этооказалось смятое письмо, и на мгновение в груди у нее вспыхнулабезумная надежда, что письмо от мужа. Но оно было не от Теда.Просто в кармане завалялся лист бумаги, напечатанный на компьютере,а вместо подписи внизу стояла одна буква. Офелия почувствоваласмутный укол совести – ведь письмо было адресовано не ей… новсе-таки осталась какая-то часть его, листок еще, казалось, хранилтепло его рук. Офелия поспешно пробежала его глазами, и на какое-томгновение ей даже показалось, что оно похоже на ее собственноеписьмо… Однако она твердо знала, что это не так. Сердце ее вдругзаколотилось часто-часто. Закусив губу, она принялась читать.

«Дорогой Тед, – начиналось письмо. Сердце у Офелии едва неостановилось, но она стала читать дальше. – Я знаю, то, чтопроизошло между нами, было полной неожиданностью для нас обоих. Нослучается, что порой такие вот повороты судьбы становятсявеличайшим благодеянием. Поверь, дорогой, я этого не хотела. Но тутуж ничего не поделаешь. Я уже не так молода, как прежде, и, боюсь,другого шанса у меня может уже и не быть. А этот ребенок… он значитдля меня больше, чем что-либо в этом мире, еще и потому, что онтвой!

Я знаю, ты этого не хотел. Поверь, я тоже ни о чем таком недумала. Все началось как веселая шутка, ведь у нас с тобой всегдабыло столько общего, дорогой. Мне известно, какими тяжелыми былидля тебя эти последние годы, – поверь, никто не знает этоголучше меня. И виновата в этом только она – это ее вина, что вы сЧедом ссорились. Кто знает, решился бы бедный мальчик насамоубийство, если бы не она! Если, конечно, он вообще это сделал…если она тебя не обманула! Как это должно быть, было тяжело длятебя! Как и ты, я не слишком верю в то, что у него проблемы спсихикой. Скажу тебе откровенно, этот диагноз всегда вызывал у менясомнения. А эти его попытки самоубийства сильно смахивают нажелание привлечь к себе внимание – твое внимание, дорогой. Некажется ли тебе, что это своего рода мольба избавить его от нее?Что-то подсказывает мне, что она с самого начала сделала все, чтобыпредставить тебе это совсем в другом свете. Но тогда… если всебудет так, как я надеюсь, возможно, самым лучшим выходом для неебудет уехать с Пип, оставив нам с тобой Чеда. Надеюсь, ему с намибудет намного лучше, чем сейчас, когда она бестолково суетитсявокруг него, словно глупая наседка, только пугая несчастногомальчишку. Что в этом хорошего, скажи на милость?! А ведь он твойсын, он куда больше похож на нас с тобой, чем на нее. Онасовершенно его не понимает – ты это знаешь не хуже меня. Это простобросается в глаза. Может быть, это просто потому, что даже сейчасон куда умнее ее… возможно, умнее даже нас обоих. В любом случае,если это то, чего ты хочешь, я была бы рада попытаться создать емусемью. Пусть живет с нами, если ты скажешь.