Тихая гавань

Ее женская жизнь, похоже, закончилась, оборвавшись со смертьюмужа, да и роль заботливой матери тоже скорее всего продлитсянедолго. Чеда больше нет, пройдет несколько лет, и у Пип будет свояжизнь. Офелия даже представить себе не могла, что станется с нейтогда – ей невыносимо страшно даже думать об этом. Конечно, у нееоставались друзья – Андреа и вот теперь Мэтт, но когда Пип уедет вколледж, ее собственная жизнь станет пустой и бессмысленной. Притакой мысли сердце Офелии сжалось от страха, а тоска по мужу сталаеще мучительнее. Ей оставалось только одно – снова и снова мысленнообращаться к прошлому, перебирать в душе воспоминания о том, чегоуже не вернешь, потому что будущее казалось ей беспросветным. Втакие минуты, как сейчас, она начинала догадываться, что испытывалЧед. Только мысль о долге перед дочерью привязывала Офелию к жизни,не позволяя совершить какую-нибудь непоправимую глупость. Но поройсреди ночи желание уйти из жизни вновь возвращалось к ней. И хотяОфелия понимала, что она бы предательски поступила по отношению кПип, смерть в такие минуты казалась ей избавлением.

Глава 15

Прошло всего дня три с того вечера, который они провели сМэттом, когда случилось то, чего со страхом так долго ждала Офелия.После четырех месяцев, когда она постоянно ощущала сочувствие иподдержку, групповые занятия подошли к концу. О конце занятий былопринято говорить как о «выпуске», после которого считалось, чтопациенты снова возвращаются к нормальной жизни, поэтому последнеезанятие носило характер «выпускного вечера». Но несмотря напраздничную атмосферу, мысль о том, что они уже больше не будутчувствовать поддержку друг друга, вызвала слезы на глазах умногих.

Они обнимались на прощание, обменивались телефонами, обсуждалипланы на будущее. Мистер Фейгенбаум гордо объявил, что нашелнаконец себе семидесятивосьмилетнюю подружку, с которой онпознакомился, когда брал уроки бриджа, и нисколько не скрывал, чтобез ума от нее. Кое-кто из остальных тоже обзавелись приятелями,другие собирались отправиться попутешествовать; одна из женщинобъявила, что намерена продать дом, поскольку не в силах в немоставаться, другая решила переехать к сестре, а мужчина, которыйпочему-то сразу же не понравился Офелии, помирился с дочерью послесмерти его жены и семейных распрей, длившихся почти тридцать лет.Но большинству из них еще предстоял долгий путь, прежде чем жизньих наладится.

Главным достижением Офелии, которым она гордилась, было еетвердое намерение работать в Векслеровском центре. Состояние еезаметно улучшилось, пустота в душе, конечно, еще не исчезла совсем,но раны понемногу затягивались, а тоска, которая временамизахлестывала ее, не давая дышать, потихоньку отступала. Но онахорошо понимала, что борьба еще не закончена.

И вот сегодня ее снова захлестнуло знакомое чувство одиночестваи безысходности. Попрощавшись с Блейком, она поехала за Пип, и тамоментально заметила, что с матерью творится неладное.

– Что случилось, мам? – испуганно спросила Пип. Онатак часто замечала у Офелии этот взгляд, что уже привыкла бояться –страх видеть мать снова каким-то бездушным механическим существом,как весь прошлый год, превратился у девочки в манию. Она безумнобоялась, что снова останется одна, как это уже случилось послегибели отца и брата.

– Ничего. – Офелия вдруг почувствовала себя глупо – нехватало еще делиться своими горестями с ребенком! – Прости.Дело в том, что занятия закончились. Мне будет их не хватать. Сомногими я даже успела подружиться. И к тому же, кажется, онидействительно мне помогли.

– А заново начать нельзя?

Пип мучили сомнения. Ей очень не понравилось выражение лицаматери – слишком хорошо она его знала. У Чеда тоже порой бывалотакое лицо, вдруг со страхом вспомнила она. Та же тоска, чтовыедала изнутри, и от живого человека оставалась только однаоболочка. Надо что-то срочно делать. Но что? Пип не знала. Онаникогда не знала.

– Конечно, я могу ходить в другую группу, если захочу. Нотакой уже больше не будет.

В голосе Офелии звучала унылая безнадежность, и Пип охватиланастоящая паника.

– Может, это было бы лучше всего?

– Все будет хорошо, Пип. Я обещаю.

Мать похлопала ее по руке. Дальше они ехали в полном молчании.Едва Офелия открыла дверь, как Пип стремглав ринулась наверх, внебольшой кабинет, в котором они теперь никогда не бывали, илихорадочно набрала телефон Мэтта.

На побережье с утра зарядил дождь, поэтому Мэтт весь деньработал над ее портретом, вместо того чтобы, как обычно,отправиться с мольбертом на пляж. Приближалась зима, а значит,скоро от походов на пляж придется отказаться вообще. Но пока погодастояла вполне приличная, если не считать сегодняшнего дня.

– Она выглядит просто ужасно, – шепотом объяснила Пип,надеясь только на то, что матери не придет в голову именно сейчасснять трубку. На телефоне, конечно, была клавиша «приватныйразговор», и Пип заранее позаботилась ее нажать, но сомневалась,что это поможет. – Я боюсь, Мэтт, – откровенно созналасьона. Мэтт был рад, что Пип позвонила. – В прошлом году… онаведь иной раз весь день даже не вставала с постели… ничего не ела,не причесывалась… не замечала меня. А ночью плакала. – Приодном воспоминании об этом слезы хлынули у нее из глаз, и Мэттвдруг почувствовал, как его сердце сжалось от жалости.

– И сейчас так же? – забеспокоился он.

В их последнюю встречу Офелия показалась ему совершеннонормальной, ну так что с того? Люди имеют обыкновение скрыватьподобные вещи. Нет ничего хуже, чем держать горе в себе. ОднакоМэтт не знал, относится ли Офелия к числу подобных людей. Наверное,тут ему могла бы помочь Пип.

– Пока нет, – испуганно ответила Пип. – Но у неетакое печальное лицо… – глотая слезы, добавила она.

– Может, ей немного страшно, как она станет обходиться беззанятий? Расставаться с кем-то вообще тяжело, а для нее особенно,ведь вам обеим пришлось пережить потерю близких.

Мэтту неловко напоминать девочке об их несчастье, но Пип поройразговаривала совсем как взрослая, и он решил, что стоитпопробовать. Вот сейчас, к примеру, они с матерью словно поменялисьролями. Ему гораздо легче было бы представить, что он успокаиваетОфелию, а не Пип. Но за прошедший год девочка как-то разомповзрослела. К тому же через месяц исполнится год со дня гибели ееотца и брата.

– Думаю, лучше просто понаблюдать за ней. Надеюсь, всебудет в порядке. Скорее всего она просто расстроилась, но скоро этопройдет. А если нет, я обязательно приеду и тогда посмотрим, чтоможно сделать.

Хотя что он мог сделать? Кто он им? Конечно, можно былопопробовать по-дружески поддержать Пип. Именно в поддержке исочувствии она и нуждалась больше всего и за это была благодарнаМэтту куда сильнее, чем он догадывался, а она могла сказать.

– Спасибо, Мэтт, – пробормотала Пип. Достаточно простопоговорить с ним, чтобы у нее сразу полегчало на душе.

– Позвони мне завтра. Расскажешь, как у вас дела, хорошо?Да, кстати, по-моему, портрет получается на редкостьудачный, – скромно оценил свою работу Мэтт.

– Ой! Не могу дождаться, когда увижу его!

Попрощавшись, Пип повесила трубку. Они не договорились овстрече, но она не сомневалась, что стоит ей позвать, и Мэтт будетздесь, чтобы помочь, поддержать ее своей любовью и нежностью, а этокак раз то, в чем она сейчас нуждалась больше всего.

Когда в дверь позвонили, Офелия как раз готовила ужин, все ещепереживая, что занятий больше не будет. От удивления она застыла наместе, не представляя себе, кто бы это мог быть. Сегодня они никогоне ждали: Мэтта не было в городе, а Андреа непременно звонила,прежде чем приехать. Может, решила нагрянуть без предупреждения?Офелия побежала открывать. На пороге стоял высокий лысый мужчина вочках. Офелия даже не сразу узнала его. Только потом она вспомнилаего имя – Джереми Этчисон, один из тех, кто ходил вместе с ней назанятия. Но сейчас она даже не сразу сообразила, кто это.

– Да? – удивленно спросила она, еще не узнав его.Мужчина, щурясь, вглядывался в пустой холл у нее за спиной. И вдругона сразу вспомнила его лицо. Мужчина неловко переминался с ноги наногу, пока Офелия гадала, что ему нужно. Он обладал одной из техбесцветных физиономий, которые обычно не задерживаются в памяти. Назанятиях он чаще молчал. Офелия редко обращала на него внимание.Насколько она помнила, за все время занятий они ни разу необменялись ни единым словом.