Тихая гавань

Незадолго до семи они собрались уходить. И вдруг Мэтт резкоостановился.

– Ты кое-что забыла, – бросил он удивленной Пип.

– Но мы же не можем взять Мусса в ресторан, –серьезным тоном заявила она. В короткой черной юбочке и ярко-аломпуловере она казалась повзрослевшей и очень хорошенькой. Онаспециально принарядилась для него, а Офелия помогла ей по-новомузаколоть волосы. – Мусса можно было брать только в пляжныекафе, – объяснила Пип.

– А я и не подумал о нем, хотя следовало бы. Ладно, что несъедим, принесем ему в пакете. Между прочим, ты еще не показала мневаши новые шлепанцы, – с упреком сказал Мэтт, и Пипрассмеялась.

– Хочешь полюбоваться ими? – спросила она, просияв отудовольствия, что он помнит каждую мелочь.

– С места не сдвинусь, пока не увижу, – пообещал Мэтт.Повернувшись к двери спиной, он скрестил на груди руки и принялсяподчеркнуто ждать. Офелия, глядя на эту сцену, только смеялась.Мэтт обернулся к ней.

– Между прочим, я серьезно. Хочу увидеть шлепанцы, и точка.И чтобы вы их надели. – Лицо у Мэтта приняло самое серьезноевыражение.

Пип в полном восторге кинулась наверх за шлепанцами. Черезминуту она вернулась, держа в руке обе пары, и протянула матери те,что с Гровером.

Чувствуя себя совершенно по-дурацки, Офелия всунула ноги вшлепанцы. Пип надела свои. И вот они стояли в своих огромныхпушистых тапках, а Мэтт восторженно любовался ими.

– Просто потрясающие! Я тоже такие хочу! – капризнопротянул он. – Послушайте, Офелия, а вы не можете купить и мнепару?

– Боюсь, что нет, – извиняющимся тоном проговорилаПип. – Мама сказала, что с трудом отыскала пару для себя, а унее ведь очень маленькая ножка.

– Я сражен! – простонал Мэтт.

Офелия с Пип наскоро переобулись и спустились к его машине.

Они чудесно провели время втроем, болтая о самых разных вещах.Незаметно наблюдая за Мэттом, когда он смотрел на Пип, Офелия вкоторый уже раз подумала, каким ударом для него стала разлука сдетьми. Мэтт по-настоящему любил детей и умел находить с ними общийязык. И ничуть не притворялся – ему действительно было интересновсе, о чем болтала Пип. В нем чувствовалась какая-то внутренняядоброта и вместе с тем удивительная деликатность. С ним всегдалегко и просто. Он ни разу не выказал ни малейшего интереса к нейкак женщине. Да, похоже, в Мэтте они действительно нашли того, вком нуждались больше всего, – настоящего друга.

Они вернулись домой только в половине десятого. Настроение увсех было замечательное. Мэтт не забыл даже попросить официантасложить в пакет все, что осталось на тарелках, чтобы порадоватьМусса. А Пип аккуратно выложила потом все в миску для собаки.

– Вы так добры к нам, Мэтт, – тихо проговорилаОфелия.

Они снова сидели в гостиной, и Мэтт, как тогда, в их коттедже,разжег огонь в камине. Через минуту вернулась Пип. Было ужедовольно поздно. Не обращая внимания на ее вяльте протесты, Офелияотправила ее наверх, сказав, что пора спать. Пип попыталасьвозмутиться, но глаза у нее слипались. Переглянувшись, Мэтт иОфелия засмеялись.

– Вы этого заслуживаете, – с искренним чувствомответил Мэтт, усевшись возле нее.

От вина он отказался. Все последние дни Мэтт почти не пил. Ониспытывал истинное наслаждение, работая над портретом Пип и заранеепредвкушая, как увидит их снова. Он давно уже заметил, что еготянет к выпивке только в минуты острого одиночества, а такого неслучалось уже давно, и этим он тоже был обязан им обеим.

– Кстати, у вас просто замечательный дом, – откровеннопризнался он, окинув одобрительным взглядом гостиную, в которой онисидели. Мэтту сразу понравились прекрасные предметы старины,которые хозяйка выбрала для комнаты. Может быть, чересчур строго наего вкус, решил он, и уж совсем не похоже на их с Салли двухэтажнуюквартиру в Нью-Йорке на знаменитой Парк-авеню. Отделкой еезанимался один из самых известных дизайнеров. И вот теперь Мэттгадал, кто поработал над обустройством этого дома – тоже декораторили Офелия сама? Наконец, не выдержав, он все-таки спросил унее.

– Знаете, Мэтт, мне очень лестно, что вы спросили, –благодарно улыбнулась Офелия. – Сказать по правде, все, что вывидите в этой комнате, я покупала сама. И хотя на это ушло почтипять лет, я ничуть не жалею. Мне вообще интересно заниматься такимивещами, продумывать каждую деталь обстановки. И получилось неплохо.Конечно, сейчас дом слишком велик для нас с Пип. И однако, у меняне хватает духу его продать. Когда-то мы так любили его… было быгрустно расстаться с ним. Но в конце концов все равно придетсячто-то решать.

– Только не торопитесь. Я всегда жалел, что мы в такойспешке продали квартиру в Нью-Йорке. Но что толку цепляться за нее,после того как Салли, забрав детей, ушла от меня? А сколько тамоставалось прекрасных вещей! – с грустью в голосе добавилМэтт.

– Вы их тоже продали? – полюбопытствовала Офелия.

– Нет. Сказал, что мне они не нужны, и Салли перевезла всев Окленд. Одному Богу известно, куда она их дела потом, учитывая,что она почти сразу же переехала к Хэмишу. Знаете, я ведь тогдадаже не догадывался, что Салли заранее все спланировала, иначе быона ни за что не стала так торопиться. А я-то решил, что она всеголишь хочет немного пожить одна, успокоиться, спокойно подумать. Ноона не теряла времени. Впрочем, в этом вся Салли. Если уж оначто-то решила – все, конец! – «Именно поэтому из нее иполучился превосходный деловой партнер и неверная жена», –подумал Мэтт. Сам он предпочел бы, чтобы было наоборот. –Впрочем, теперь уже не важно. – Он пожал плечами и сразу какбудто успокоился. – Людей изменить сложнее, чем поменять вещи.И потом – ну для чего мне вся эта роскошь в моей берлоге? Я ведьживу очень просто.

Офелия, вспомнив его коттедж на берегу, знала, что так оно иесть, и все равно ей вдруг стало грустно на душе. Он и в самом делемногое потерял. Но несмотря на все, Мэтт, похоже, жил в ладу ссамим собой. Такая жизнь его вполне устраивала, и его крохотныйдомишко на берегу был уютным и удобным. Единственное, чего ему нехватало в жизни, – общения с живыми людьми. Мэтт скучал, этовидно с первого взгляда. Он был очень одинок. Но теперь в его жизнипоявились Офелия и Пип, обе всегда рады видеть его, и она оченьнадеялась, что отныне жизнь Мэтта хоть немного изменится.

Было уже около одиннадцати, когда Мэтт поднялся, сказав, что емупора. По ночам на побережье опускался туман, видимость становиласьотвратительной, и пройдет немало времени, прежде чем он доберетсядо дома. Перед уходом Мэтт еще раз поблагодарил Офелию запрекрасный вечер. Заглянув к Пип, он убедился, что она крепко спит.На полу возле ее постели примостился Мусс, а рядом стояли лохматыетапочки.

– Вы счастливица, – с теплой улыбкой проговорил Мэтт,вслед за Офелией спускаясь по лестнице. – Пип – необыкновенныйребенок. Не знаю, за что мне привалило такое счастье, что в тотдень она подошла ко мне на берегу, но мне здорово повезло, честноеслово!

Теперь он уже не представлял себе жизни без Пип. Эта кроха сталадля него истинным даром небес. А ее мать – еще одним подаркомсудьбы, которым ей почему-то заблагорассудилось его одарить.

– Нам с вами тоже очень повезло, Мэтт. Спасибо вам запрекрасный вечер.

Офелия расцеловала его в обе щеки, и Мэтт заулыбался. Ему пришлона память, как он еще совсем зеленым студентом жил во Франции.

– Дайте мне знать, когда у нее игра. Обязательно приедупосмотреть. В любое время.

– Непременно. – Офелия рассмеялась. Оба они хорошознали, что Пип звонит Мэтту каждый день, но она не видела в этомничего дурного. Естественно, малышке страшно не хватало отца, азнакомых мужчин, кроме Мэтта, у них не было. Между нимиустановились отношения, которые устраивали всех троих.

Проводив взглядом потрепанный пикап Мэтта, Офелия заперла дверьи потушила везде свет. В этот вечер Пип отправилась в своюсобственную постель, хотя такое в последние дни случалось нечасто.Офелия долго еще лежала без сна в своей слишком большой для нееодной постели, широко раскрытыми глазами вглядываясь в темноту, идумала о человеке, который так неожиданно вошел в их жизнь. Сначалаон был другом Пип, а вот теперь – и ее. Она уже понемногудогадывалась, как им повезло, но потом ее мысли, как всегда,обратились к Теду. Воспоминания сохранились о нем и плохие, ихорошие. Это мучило ее до сих пор, не давая покоя. И все-таки,несмотря ни на что, Офелия безумно скучала по нему. Ей казалось,так будет всегда.