Тихая гавань

– Для меня – подарок, – упрямо стояла на своем Офелия.Слова Андреа больно задели ее, и не важно, правда это или нет. Да,с Тедом порой было нелегко, но таковы уж, видно, все гении – покрайней мере так считала Офелия. А Андреа, судя по всему, так недумала. – Я любила его двадцать лет. Это не сбросишь сосчетов.

– Возможно. Думаю, что и он тебя тоже любил – по-своему,конечно, – мягко ответила Андреа, перепугавшись, что зашласлишком далеко. Но она ни о чем не жалела.

В конце концов, сама того не сознавая, Офелия нуждалась вАндреа, чтобы освободиться наконец и от Теда, и от своих розовыхиллюзий на его счет и начать новую жизнь.

Та «история», на которую намекала подруга и которую Офелияделикатно называла просто «ошибкой», была любовная интрижка –воспользовавшись тем, что Офелия уехала во Францию вместе с детьми,Тед тогда увлекся какой-то женщиной. Разразился страшный скандал.Тед подумывал о разводе, и Офелия впала в отчаяние. Андреа по сейдень подозревала, что с того самого дня в их семейной жизнипоявилась трещина. А после того как Чед заболел, их отношенияухудшались день ото дня. Вообще говоря, даже тот роман не открылОфелии глаза. Она вечно прощала все его выходки. И Тед не толькопользовался абсолютной свободой, но и принимал ее как должное. Эточувство вседозволенности окончательно развратило его.

– Дело в не том, хороший он был или плохой, а в том, чтоего больше нет. Мы с тобой живы, а он умер! Конечно, я понимаю, чтотебе нужно прийти в себя, но не можешь же ты всю жизнь оставатьсяодна?!

– Почему? – с печальным вздохом прошептала Офелия.

Она и в самом деле не понимала, зачем ей другой мужчина. Онапривыкла к Теду. И теперь просто представить себе не могла на егоместе кого-то другого. Они познакомились, когда ей толькоисполнилось двадцать два, а в двадцать четыре она стала его женой.И теперь, когда ей стукнуло сорок два, ей даже тошно думать о том,чтобы начать все сначала. Да и зачем? Оставаться одной намногопроще. Мэтт тоже так считает. У них обоих время еще не успелозалечить раны – собственно, это и сближало их.

– Ты слишком молода, чтобы оставаться одна, – спокойновозразила Андреа. В ней говорил не только голос здравого смысла –за Андреа сейчас говорило будущее. А Офелия с упорством отчаянияпродолжала цепляться за прошлое. За прошлое, которое, к словусказать, никогда не существовало, кроме как в еевоображении. – Пусть все идет как идет. Может быть, не сейчас,но рано или поздно это случится. Твердить, что ты до конца своихдней будешь одна, – какая чушь! В твои-то годы!

– Ну и что, если я сама так хочу! – уперласьОфелия.

– Ничего подобного ты не хочешь! Никто этого не хочет – иправильно делает! Просто ты бессознательно стремишься избежатьновой боли. И я тебя не виню. Но рано или поздно ты встретишьдругого человека. Может быть, даже лучше твоего Теда. – Помнению Офелии, такое просто невозможно, но она решила не спорить сАндреа. – Нет, я не имею в виду твоего помешанного на детяхприятеля. Он не для тебя. Похоже, жизнь его изрядно потрепала, такчто не советую с ним связываться. Ну, разве только в качествеприятеля… Тут я не буду с тобой спорить, тем более что полностью стобой согласна. Но со временем ты сама поймешь, что тебе нуженкто-то еще.

– Ладно, я дам тебе знать, когда это случится, чтобы тымогла оставить мои координаты… ну, где их в таком случае оставляют?Ах да, кстати, раз уж об этом зашел разговор… Знаешь, в моей группеесть мужчина, который просто сгорает от желания жениться.

– Ну и что? Знаешь, где вдовы иной раз находят нового мужа?В океанских круизах, на занятиях живописью, на сеансах упсихоаналитика. Ч о ж, по крайней мере у вас есть кое-что общее. Икто же он?

– Некий мистер Фейгенбаум. Бывший мясник, без ума от оперыи вообще от театра, обожает готовить. Между прочим, ему восемьдесяттри года, и у него четверо взрослых детей.

– Великолепно! – хмыкнула Андреа. – Беру неглядя. Теперь мне ясно, что ты не принимаешь мои слова всерьез.

– Ну что ты! Конечно, я подумаю над твоими словами… Вовсяком случае, я страшно благодарна тебе за заботу.

– Как же, подумаешь! – фыркнула Андреа. – Ну да яоб этом позабочусь!

– Вот уж в этом я ни капельки не сомневаюсь, – с чистогалльской иронией вскинув бровь, пробормотала Офелия. И тут жераздался пронзительный вопль – малыш Уильям сообщал, чтопроснулся.

Пока они болтали на веранде, чуть дальше на пляже Мэтт делалнабросок за наброском. Позировала ему Пип. Он даже принесфотоаппарат и отщелкал несколько пленок. Мысль о том, что оннапишет ее портрет, буквально сводила Мэтта с ума – он дал словоПип, что портрет непременно будет готов ко дню рождения Офелии, аможет быть, даже раньше.

– Я буду скучать без вас, когда мы уедем в город, –грустно прошептала Пип, после того как Мэтт перестал ее снимать. Ейнравилось приходить сюда, часами сидеть возле него на песке, покаон рисует, болтать или даже просто молчать, Мэтт стал ее лучшимдругом.

– Я тоже буду скучать по тебе, – искренне ответилон. – Я буду приезжать в город повидать вас с мамой. Но тебебудет не до меня, ведь начнутся занятия в школе, у тебя появитсямного друзей.

Жизнь Пип будет гораздо полнее, чем его, и Мэтт хорошо этопонимал. Его самого удивляло и ставило в тупик, как сильно он успелпривязаться к этой крошке.

– Это не одно и то же, – фыркнула Пип.

Их дружба с Мэттом занимала совершенно особое место в ее сердце,ведь он стал не только ее другом и поверен-т ным ее маленьких тайн– во многом он заменил ей отца. Вернее, того отца, которым такникогда и не стал Тед. Подсознательно Пип чувствовала, что Мэттотносится к ней даже лучше, чем ее покойный отец. В сущности, отецникогда не проявлял доброты к ней, не говоря уже о том, что никогдане проводил с ней столько времени, сколько Мэтт. Впрочем, и сОфелией тоже. Отец словно отгородил себя от них невидимой стеной.Он постоянно выходил из себя, злился и кричал на Чеда с Офелией, аиногда и на нее, Пип. На нее, правда, реже, потому что Пип всегдабыла начеку. Откровенно говоря, отец всегда немного пугал ее.Раньше, еще совсем маленьким ребенком, она помнила его внимательными добрым, но в последние годы все изменилось.

– Я буду очень скучать, – повторила она, глотая слезы.При мысли о том, что скоро она уедет, все внутри у неепереворачивалось. То же самое испытывал и Мэтт.

– Даю тебе слово, что буду приезжать всякий раз, как тызахочешь меня видеть. Будем ходить с тобой в кино или куда тыскажешь – если мама будет не против.

– Вы ей тоже понравились, – с подкупающейоткровенностью объявила Пип, не чувствуя ни малейшего стеснения. Вконце концов, Офелия же сама сказала, что считает Мэтта оченьприятным.

Мэтт едва не попросил ее рассказать, каким был ее отец. Несмотряна все, что говорила Офелия о покойном муже, он никак не могпредставить его себе. Всякий раз, как Мэтт думал о нем, перед егомысленным взором почему-то вставал образ домашнего тирана,бесчувственного эгоиста, человека, может, и гениального, но вряд лиспособного понимать и ценить жену, как она того заслуживала. Судяпо всему, Офелия до сих пор беззаветно любила его – по еерассказам, он был чуть ли не святой. Но Мэтт так и не смогсоставить четкого представления о нем. К примеру, он до сих пор незнал, ладил ли Тед с сыном. И почему-то его преследовало неясноечувство, что он почти не уделял внимания Пип – это постояннопроскальзывало в ее рассказах об их прежней жизни. Впрочем, похоже,и жене тоже. Картина, которую он пытался представить себе, казаласьразмытой. Конечно, теперь, когда человека больше нет, вспоминаетсятолько хорошее, и это нормально. И Мэтт отказался от своей мысли –ему очень не хотелось лишний раз расстраивать Пип.

– Когда начинаются занятия в школе? – помолчав,спросил он.

– Через две недели. На следующий день после того, как мывернемся в город.

– У тебя не будет ни одной минуты свободной, –успокоил ее Мэтт. Но личико Пип оставалось печальным.

– Можно, я иногда буду вам звонить? – робко спросилаона. Мэтт широко улыбнулся: