Тихая гавань

За обедом все трос непринужденно болтали. Сначала о Париже, обискусстве, потом разговор перешел на школу, и Пип объявила, чтоничуть не скучает по ней. Пип должно скоро исполниться двенадцать.Впереди ее ждал седьмой класс. Когда-то она имела множество друзей,но сейчас, заявила Пип, она чувствует себя среди них этакой белойвороной. У большинства ее приятелей родители разведены, и ни одиниз них не знал, что значит потерять отца. Пип неприятно осознавать,что кто-то из них станет ее жалеть, а она ничуть не сомневалась вэтом. Она заявила, что ей, мол, противно даже думать, что все онибудут «милы» с ней, потому как от этого ей, дескать, грустно. Онавовсе не хочет чувствовать, что она какая-то особенная. Но Мэттпонимал, что тут уж ничего не поделаешь.

– Я ведь даже не смогу пойти на традиционный обед«папа-с-дочкой»! – жалобно протянула она. – Просто не скем! – Офелия тоже уже ломала над этим голову, но так и несмогла ничего придумать. В прошлый раз, когда отец отказался пойти,Пип взяла вместо него Чеда. А в этом году ей некого пригласить…

– Можешь пригласить меня, если хочешь, – великодушнопредложил Мэтт. А потом бросил быстрый взгляд на Офелию. –Если, конечно, мама не возражает. В конце концов, почему ты неможешь взять с собой приятеля, раз уж нельзя пойти с мамой, верно?А кстати, почему? Чем мама хуже папы?

– Не разрешат. Кто-то уже хотел в прошлом году, так ему непозволили.

Идиотизм, сердито решил Мэтт. Но при мысли о том, что онапоявится на обеде с Мэттом, Пип так обрадовалась, что он прикусилязык. Да и на лице Офелии он прочитал явное облегчение.

– Спасибо, Мэтт, – шепнула она и вышла из-за стола,чтобы принести десерт.

В холодильнике оказалось только одно мороженое, но Офелияпотерла плитку шоколада и посыпала им сверху ванильное мороженое,которое Пип любила больше всего. Тед тоже его обожал. А они с Чедомвсегда предпочитали «Роккирод». Как удивительно иной разпристрастия зависят от генов, подумала Офелия. Она уже не в первыйраз замечала это.

– А когда бывает этот ваш обед? – осведомилсяМэтт.

– Наверное, накануне Дня благодарения. – Пип отвозбуждения ерзала на стуле.

– Скажи мне, когда узнаешь точную дату, и я обязательноприду. Даже костюм надену.

Он уже забыл, когда надевал его. Последние годы Мэтт не вылезализ джинсов и старых свитеров, в холодные дни накидываястарый-престарый твидовый пиджак. Впрочем, зачем ему костюм, еслион никуда не ходил? Иной раз приезжал, один из его старых друзей,но год от года его визиты происходили все реже. Мэтт привык житьзатворником, к тому же такая жизнь была ему по душе. Местные,возможно, удивлялись какое-то время. А потом его просто оставили впокое.

Они засиделись допоздна, пока Пип, трещавшая без умолку, неначала отчаянно зевать. Она сказала, что ждет не дождется, когда ейснимут швы. Плохо только, что всю неделю после этого придетсяходить в сандалиях.

– А что, если ездить верхом на Муссе? – ехиднопредложил Мэтт.

Пару минут спустя Пип спустилась вниз уже в пижаме, чтобыпожелать им обоим спокойной ночи. Они с Офелией сидели на диване.Мэтт разжег в камине огонь. Стало так уютно и хорошо, что Пип,вернувшись к себе, вдруг за много-много месяцев почувствовала себясчастливой. Впрочем, и Офелия тоже. Было что-то удивительноуспокаивающее в том, что рядом с ними опять появился мужчина. Дажеатмосфера, царившая в доме, разом изменилась, словно Мэтт однимсвоим присутствием согрел его, заново наполнив теплом и добротой.Как будто почувствовав это, лежавший у огня Мусс то и дело бросал вего сторону признательный взгляд, преданно подметая полхвостом.

– Вам по-настоящему повезло с дочкой, – прошепталМэтт, обращаясь к Офелии, после того как она, поплотнее прикрывдверь в спальню Пип, вернулась и села возле него на диван.

Дом, который они сняли, оказался не очень велик: гостиная,смежная со столовой кухня да две их спальни наверху. Затообстановка радовала глаз. Сразу заметно, что его владельцы любилиизящные вещи. На стенах Мэтт заметил несколько неплохих картинсовременных молодых художников.

– Она просто потрясающий ребенок.

Пип с каждым днем все больше и больше нравилась Мэтту. К тому жеона напоминала ему о его собственных детях. Вот только онсомневался, есть ли в них то, что так восхищало его в Пип:жизнелюбие, простодушие и в то же время не по годам зрелый ум.Впрочем, откуда ему вообще знать, какими они выросли? Теперь этодети Хэмиша, а не его. Наверное, за прошедшие годы они вообщезабыли отца. Можно не сомневаться, что Салли об этомпозаботилась.

– Да, согласна. Нам обеим очень повезло. – Офелияопять возблагодарила небеса, что в тот роковой день Пип не было наборту самолета. – Она – все, что у меня осталось. Мои родителиумерли много лет назад, родители Теда тоже. Ни братьев, ни сестер унас не было. У меня есть еще дальняя родня во Франции… две кузины итетка, но я их терпеть не могу. К тому же мы не виделись целуювечность. Я рада, что увезла Пип сюда. Жаль, конечно, что мы тутникого не знаем, но ничего не поделаешь. Так вот и живемвдвоем.

– Может быть, все не так уж плохо, – пробормоталМэтт.

У него самого не было и этого. Как и Офелия, он рос единственнымребенком в семье, и одиночество стало частью его натуры. Близкихдрузей он никогда не имел. А тех, которые остались, растерял –после долгого и мучительного развода ему было тяжело вообщеобщаться с людьми. Подобно Пип, Мэтту было невыносимо чувствовать,что его жалеют.

– А у вас много друзей, Офелия? Я хочу сказать – вСан-Франциско.

– Немного, но есть. Знаете, Тед был не очень общительным. Аиз-за своей работы вообще превратился в затворника. Ну иестественно, ожидал, что я разделю с ним его затворничество. Я,собственно говоря, не возражала. Но согласитесь, разве в этомслучае сохранишь друзей? К тому же Чед все годы требовалпостоянного внимания. Я буквально не могла оставить его ни наминуту – случалось так, что я уходила из комнаты, а он в отчаянииначинал биться головой об стену! А под конец с ним вообще сталоочень тяжело. Фактически у меня осталась только одна близкаяподруга.

Все годы Офелия жила только для них. И вот сейчас, оставшисьвдвоем с дочерью, почувствовала себя не у дел. В ее жизниобразовалась пустота, заполнить которую Пип не могла. Впрочем, онапочти ничего не требовала от матери. Но даже того, в чем онануждалась, Офелия была не в состоянии ей дать. Правда, теперь ейкак будто стало лучше. Оставалось надеяться, что со временем онасовсем оправится. Все последнее время она чувствовала себя каким-тороботом, но сейчас, казалось, она понемногу оживает. И то, чтосегодня она решилась пригласить Мэтта на обед, было хорошимзнаком.

– А вы? – с неожиданно пробудившимся интересомспросила она. – У вас в городе много друзей?

– По правде сказать, ни одного, – со слабой улыбкойпокачал головой Мэтт. – Последние десять лет, знаете, как-тобыло не до того. Раньше я заведовал в Нью-Йорке рекламнымагентством. Оно принадлежало нам с женой. Потом мы развелись и…короче, мы расстались не очень-то мирно. Агентство решили продать,и я переехал сюда. Сначала, правда, жил в городе, а здесь снималкоттедж, приезжал на выходные рисовать. А потом… знаете, какбывает: думаешь, что хуже уже не может быть, а выходит, что может.Вот так случилось со мной – моя бывшая жена переехала в НовуюЗеландию, и я годами мотался туда повидать детей. Фактически дома уменя не было. Жил в отеле, снимал квартиру – словом, чувствовалсебя лишней спицей в колеснице. Ну а жена моя вышла замуж за моегоже приятеля девять лет назад. Он славный парень, любит наших детейкак своих собственных, да и они обожают его. К тому же у него кучаденег, четверо своих детей. Да еще двое – от моей бывшей жены. Вседети как-то перемешались и, по-моему, страшно этим довольны. Я немогу их винить – с моей стороны это был бы чистой воды эгоизм.Короче, всякий раз, когда я приезжал в Окленд, как-то всегдаполучалось, что им не до меня. Их ждали друзья, а я путался подногами. Как это говорят у вас на родине? Я чувствовал себя «какволос в супе».