Тихая гавань

– Звучит неплохо. А вы не думали о том, чтобы вернуться ксвоим планам? Я имею в виду медицинский колледж?

Офелия грустно рассмеялась в ответ.

– Для этого я слишком стара. Колледж, ординатура, диплом… ктому времени, как я смогу приступить к практике, мне стукнетпятьдесят.

Теперь ей было сорок два, и все ее прежние мечты о медицинедавно уже развеялись как дым.

– Ну и что? Не вы первая, не вы последняя. Это дажезабавно.

– Да уж, действительно забавно! Но я была счастлива простов качестве замужней женщины.

Во многом она по-прежнему оставалась француженкой. Офелию вполнеустраивала роль «второй скрипки». Правда, сама она называла себя«группой поддержки», и, в сущности, так оно на самом деле и было.Именно поэтому их брак продержался столько лет. Тед нуждался в ней,она выполняла роль связующего звена между ним и внешним миром.Офелия – единственная, кто поддерживал его в черные дни. И воттеперь она осталась одна, и вокруг никого, кто бы сделал то жесамое для нее, – кроме Пип.

– Я думала о том, чтобы подыскать себе работу. Нет, есличестно, то об этом думают другие. В основном– те, с кем я занимаюсьв группе. Ну и моя близкая подруга, конечно. Они считают, что мненужно отвлечься. В конце концов, Пип целый день в школе, а у меняне так уж много дел.

Теперь, когда Теда и Чеда больше нет, ее миссия окончена. СЧедом, с его вечными приступами раздражительности было столькопроблем, что Офелии приходилось крутиться как белка в колесе. Да иТед требовал постоянного внимания. А вот Пип – нет; она весь деньбыла занята – днем в школе, а конец недели девочка обычно проводилас приятелями. С самых первых дней она – удивительно самостоятельнаяи независимая личность. И вот сейчас Офелия чувствовала, чтопотеряла не только семью и любимое дело.

– Да и потом – чем мне заняться? У меня ведь нет никакойпрофессии, – задумчиво проговорила она.

– А что вас интересует? – живо спросил Мэтт, украдкойбросив на нее взгляд. Он продолжал рисовать, и Офелии это почему-тонравилось. Благодаря этому у нее не возникало чувства, будто еедопрашивают. Ей было легко и приятно рассказывать ему о себе – также как раньше Пип.

– Забавно, но я давно уже не занималась тем, что бы мнехотелось делать. Понимаете… дом, муж, дети. А Пип нуждается во мнегораздо меньше, чем муж и сын.

– Зря вы так думаете, – негромко бросил Мэтт. Емуочень хотелось открыть ей глаза, сказать, какой одинокой чувствуетсебя ее дочка, но он не решился. – А как насчет того, чтобыпоработать добровольцем в какой-нибудь благотворительнойорганизации?

Дом, который они здесь снимали, и собственный самолет мужанаводили на мысль, что в деньгах они не нуждаются.

– Я об этом уже думала, – кивнула Офелия.

– Раньше я вел уроки живописи в интернате для психическибольных детей. Это потрясающе, уверяю вас. Мне Кажется, это лучшее,что я делал в своей жизни. Правда, не я их учил, а они меня. Училитерпению, мужеству, любви к жизни. Но потом я переехал сюда, и суроками было покончено.

На самом деле все обстояло несколько сложнее. Когда Мэтт понял,что отлучен от детей навсегда, он впал в глубокую депрессию, и отуроков пришлось отказаться. А к тому времени, как он оправился, емутак понравилось одиночество, что не захотелось ничего менять. Ондаже практически перестал бывать в городе.

– Люди с психическими расстройствами часто бывают весьманеординарными личностями, – мягко проговорила Офелия.

То, как это было сказано, заставило Мэтта внимательно посмотретьей в лицо. И по выражению ее глаз он сразу понял, что она знает обэтом куда больше, чем говорит. Глаза их встретились. И Мэттотвернулся, почувствовав в груди холодок. Что-то подсказывали ему,что спрашивать не стоит. Но Офелия почувствовала егозамешательство.

– Мой сын страдал маниакально-депрессивным психозом… потеряориентации… Он был мужественный мальчик… но в последний год ондважды пытался покончить с собой.

Сказанное ею было знаком огромного доверия. Но теперь Офелия,так же как и прежде Пип, подсознательно чувствовала, что Мэттуможно доверять. И его молчаливое сочувствие приятно на нееподействовало.

– А Пип знает?.. – Его явно потрясло то, что онуслышал.

– Да. Для нее это тоже было нелегко, тем более что вовторой раз его обнаружила именно Пип. Это… это было ужасноезрелище.

– Бедная малышка! Несчастные дети… Как же так?

– В первый раз вскрыл себе вены. Слава Богу, неудачно, такчто все обошлось. А во второй – попытался повеситься. А Пип вошлачто-то спросить и обнаружила его. Он уже начал синеть. Еще немного,и все было бы кончено. Она помчалась за мной, мы вынули его изпетли, и тут сердце перестало биться. Я делала ему искусственноедыхание. Потом приехала «скорая помощь». Й счастью, его удалосьспасти. Пришлось делать дефибрилляцию… Сигнал появился не сразу.Это было ужасно!

Вспоминать об этом до сих пор очень мучительно. Ей и сейчаспорой снилось, как она вынимает сына из петли.

– В последнее время ему стало лучше. Вот поэтому я инастояла, чтобы он полетел в Лос-Анджелес вместе с отцом. У Тедабыла назначена какая-то встреча, и мне хотелось, чтобы Чед немногоразвеялся. Им ведь не так уж часто доводилось бывать вместе. Тедвечно был занят. – «И к тому же не хотел видеть, что творитсяс сыном», – добавила она про себя. Но вслух ничего не сказала.Даже после двух попыток самоубийства Тед упрямо твердил, что усына, дескать, просто способ привлечь к себе внимание. Офелияпыталась объяснить, что во всем виновата болезнь, но он толькоотмахивался.

Но Мэтт хорошо знал жизнь. И детей тоже.

– А как они ладили с вашим мужем? Наверное, ему было трудносмириться с мыслью о том, что сын неизлечимо болен?

Поколебавшись, Офелия кивнула:

– Да. Собственно говоря, он так и не смирился с этим досамого конца. Считал, что это возрастное. Даже не хотел ничегослушать, когда доктора говорили, что мальчик тяжело болен. А всякийраз, когда Чеду становилось лучше, Тед сиял, считая, что он прав ихудшее уже позади. Я тоже поначалу надеялась. А потом перестала.Тед во всем винил меня, вечно ворчал, что я его разбаловала или чтоему просто нужна подружка. Наверное, родителям вообще трудносмириться с мыслью, что ребенок неизлечимо болен, что ему никогдане будет лучше… Иногда удается подобрать лечение, и наступаетвременное улучшение, но ненадолго. И так будет всегда.

Офелия говорила с полным знанием дела, но такое знание досталосьей дорогой ценой. С самого первого дня, как только врачи поставилистрашный диагноз, она отдавала себе отчет, что впереди у нихтяжелые времена, хотя в раннем детстве Чед был простоочаровательным. Умненький, явно в отца, малыш с самого рожденияпостоянно болел. Он вообще не отличался крепким здоровьем. ИменноОфелия бегала с ним по врачам, пока ему не вынесли страшныйвердикт. Но даже тогда Тед упорно заявлял, что психиатры самиполные психи, а все их тесты абсолютно неубедительны. Казалось бы,после всех бессонных ночей, бесконечных приступов и попытоксамоубийства какие еще доказательства ему нужны?! Конечно, лечениепомогало, но все врачи в мире бессильны решить эту проблему. Офелияуже смирилась с мыслью, что Чед неизлечимо болен. Но только не Тед.Он отказывался в это верить. Чтобы у него был психически больнойсын?! Нет, это невозможно!

А то, что в тот день она все-таки настояла, чтобы Чед летел сотцом в Лос-Анджелес, до сих пор тяжким грехом лежало у нее надуше. Офелия смертельно устала, ей хотелось хоть немного побытьвдвоем с Пип, отдохнуть от своих постоянных тревог за сына, оттого, что его ни на минуту нельзя оставить одного. Он постояннодергал ее. Только ей было известно, что она решила отослать Чеда,не только чтобы он побыл с отцом, а еще чтобы она смоглапередохнуть хоть пару дней. А теперь не могла простить себе.Проживи она хоть тысячу лет, тяжесть того, что она совершила, будетвечно лежать на ее плечах. Но Мэтту не обязательно знать об этом.Это ее грех, и он останется с ней навсегда.

– Вам пришлось тяжело. И я имею в виду не только этутрагедию. Наверное, нелегко мириться с мыслью, что вам дваждыудалось спасти мальчику жизнь только для того, чтобы потерять егонавсегда.