Тихая гавань

Они еще пару минут поболтали и распрощались. Повесив трубку, онаотнесла Пип в ее комнату и уложила в постель, аккуратно подоткнувдочери одеяло. И подумала, как же давно она этого не делала. Офелиипоказалось, что она пробуждается от долгого сна. Господи, с тогорокового дня, когда погибли Тед и Чед, прошел уже почти целый год,и ее жизнь была разбита вдребезги. Она старалась склеить то, что отнее осталось, подбирая кусок за куском то тут, то там… В одинпрекрасный день ей, может быть, это удастся. Сегодня она судовольствием поболтала с Мэттом, но чувствовала себя при этом какзамужняя женщина, принимающая гостей. Мысль о том, чтобы сновабегать на свидания, казалась ей кощунственной в отличие отАндреа.

Но как ни парадоксально, именно ее поведение привлекало Мэтта.Достоинство, с которым держалась Офелия, спокойное изящество ееманер произвели на него неизгладимое впечатление. В ней нечувствовалось ни резкости, ни вульгарности. У него тоже в первуюминуту мелькнула мысль назначить ей свидание, но Мэтт напомнил себеоб осторожности. Годы и годы ушли на то, чтобы оправиться послеразрыва с Салли. Ему казалось, душа его омертвела. Теперь он ужебольше не любил жену. И не ненавидел. Она стала ему безразлична.Там, где у любого человека сердце, Мэтт чувствовал пустоту. Все, начто он способен сейчас – по крайней мере он так считал, – этодружба с одиннадцатилетней девочкой.

Глава 6

Неделя, когда Пип из-за своей ноги была обречена назатворничество, оказалась мучительной. Устроившись на кушетке, оналибо читала, либо смотрела телевизор, или, если у Офелии находилосьвремя и желание, играла с матерью в карты, правда, редко. Когдаудавалось найти листок бумаги, Пип делала небольшие наброски. Нобольше всего ее раздражало, что она не может ходить, иначе давнопомчалась бы на пляж, чтобы повидаться с Мэттом. Но это былострожайше запрещено, ведь песок мог загрязнить еще свежие швы. Атут еще погода испортилась окончательно, что выводило Пип изсебя.

Она просидела дома уже целых три дня – настоящий домашнийарест! – когда Офелия, решив подышать свежим воздухом,отправилась на берег и машинально свернула в сторону общественногопляжа. Погрузившись в свои мысли, она брела, не глядя по сторонам,пока не наткнулась на Мэтта, как всегда, устроившегося на берегу сосвоим мольбертом. Мэтт тоже ее не видел – он с головой погрузился вработу и не замечал ничего вокруг. Так же как и Пип в самый первыйдень, Офелия смущенно переминалась с ноги на ногу, не зная,остаться или уйти. И тут, словно почувствовав ее присутствие, Мэттобернулся. В своей робости она до странности напомнила ему своюдочь. Лицо Мэтта расплылось в улыбке, и Офелия решиласьподойти.

– Добрый день. Не хотела вам мешать, – смущенноулыбаясь, поздоровалась она.

– Никаких проблем, – успокоил ее Мэтт. – А есличестно, я даже люблю, когда мне мешают. – На нем были футболкаи джинсы, и Офелия невольно отметила про себя его спортивнуюфигуру. Мэтт явно следил за собой. Широкие плечи, сильные руки,непринужденная манера держаться… – А как Пип?

– Скучает, бедняжка. Не привыкла сидеть дома. Но большевсего ее раздражает, что она не может прийти сюда, порисоватьвместе с вами.

– Я бы с радостью пришел повидать ее, если вы, конечно, невозражаете, – не желая казаться навязчивым, осторожнопредложил Мэтт.

– О, Пип будет прыгать от радости!

– Надеюсь, мне удастся ее развлечь.

Офелия бросила взгляд на его работу. Он снова рисовал океан, нона этот раз в штормовую погоду – чудовищные валы вздымались ксамому небу, угрожая в любую минуту раздавить хрупкую рыбачьюлодчонку. От картины просто веяло ощущением силы. Грозная мощьокеана и утлое суденышко, беспомощная игрушка в рукахразбушевавшейся стихии… Картина производила неизгладимоевпечатление.

– Мне нравится ваша картина, – искренне сказала она. Иэто была чистая правда.

– Спасибо.

– А вы всегда пишете акварелью?

– Нет, обычно я предпочитаю масло. И люблю писатьпортреты.

Он вспомнил о своем обещании написать портрет Пип, который онадумала подарить матери. Ему хотелось начать, до того как она уедетиз Сейф-Харбора, но из-за случая с ногой у него не было возможностидаже сделать набросок. Хотя Мэтт давно уже решил, как он напишетее.

– Вы живете здесь постоянно? – с интересом спросилаОфелия.

– Да. Уже почти десять лет.

– Должно быть, зимой тут довольно одиноко, – поспешнопроговорила она, так и не решив, уйти ей или остаться. У нее былотакое чувство, что эта часть пляжа принадлежит только ему, какмастерская – художнику.

– Местечко тихое, но мне нравится.

Почти все обитатели близлежащих коттеджей приезжали сюда толькона лето. Конечно, были и такие, кто, подобно Мэтту, жил тут круглыйгод, но, когда лето кончалось, их оставалось немного. Зимой поселоквыглядел вымершим. Мэтт тоже производил впечатление довольноодинокого человека, но, казалось, его это ничуть не огорчает.Похоже, что он живет в мире и согласии с самим собой. Один из техчудаков, кто предпочитает «вариться в собственном соку», какговорят французы, решила Офелия.

– Вы часто ездите в город? – спросила она.

Этот человек заинтересовал ее, теперь она понимала, почему онсразу понравился Пип. Не слишком общительный, он, однако,принадлежал к числу тех, с которыми всегда легко.

– Почти никогда. Да и зачем? У меня было свое дело, но япродал его десять лет назад и переехал сюда. Сначала я думал, чтоненадолго… так, что-то вроде короткого отпуска. А потом решилостаться здесь.

Продав свое рекламное агентство, когда дела его шли в гору, Мэттпонял, что может позволить себе жить, как ему хочется, даже послеразвода с Салли. А небольшое наследство, полученное послеродителей, только укрепило его в своем решении. Все, о чем онмечтал тогда, – это отдохнуть годик-другой, прежде чемзаняться чем-то еще. Но потом его бывшая жена переехала в НовуюЗеландию, и он раз за разом мотался туда, чтобы повидать детей.Через четыре года он оставил свои попытки, но к этому времени унего окончательно пропало всякое желание заняться чем-то еще.Теперь он хотел только одного – писать. За прошедшие годы у Мэттабыло несколько персональных выставок, но он решил, что с негохватит. Он больше не чувствовал желания показывать свои работы –только рисовать.

– Мне тут нравится, – тихо поведала Офелия,опустившись на песок в нескольких ярдах от него – достаточноблизко, чтобы видеть картину, и в то же время достаточно далеко,чтобы не мешать ему.

Ни ему, ни ей не хотелось казаться навязчивым. Так же как и Пип,Офелия долго сидела молча, наблюдая за работой Мэтта. Прошлодовольно много времени, прежде чем Мэтт решился прерватьзатянувшееся молчание.

– Детям тут хорошо, – задумчиво проговорил он,вглядываясь в свою работу и снова переводя взгляд на разъяренныйокеан. – Да и потом здесь безопасно – они могут целый деньбегать по берегу. Жизнь тут куда проще, чем в городе.

– Мне тоже это нравится. Можно уехать ненадолго и оставитьПип одну. И.ходить никуда не надо. Тут хорошо.

– Мне тоже нравится. – Мэтт улыбнулся ей.

Ему очень хотелось знать об этой женщине как можно больше. Мэттаснедало любопытство. Конечно, кое-что рассказала ему Пип, и,однако, Офелия заинтересовала его. Чувствовалось, что жизнь бьет вней ключом, но этому странно противоречил ее вечно затравленныйвзгляд и постоянная печаль, которая просто бросалась в глаза.

– А вы работаете?

Он почему-то был уверен, что нет. Накануне она ни словом неупомянула об этом, а Пип ничего не рассказывала.

– Сейчас нет. Когда-то раньше работала. Мы тогда еще жили вКеймбридже. А потом переехали сюда, родились дети, и я бросилаработу. Моего заработка явно не хватило бы, чтобы платить няне, такчто какой смысл? А в Гарварде я работала лаборанткой в лабораториибиохимии. Мне это нравилось.

Работу лаборантки подыскал ей Тед, когда она еще продолжаламечтать о медицине. Но прошло немного времени, и об этих планахпришлось забыть. Впрочем, ее главной и единственной мечтой всегдабыл Тед. Он и дети стали для нее всем миром.