Страница 99 из 171
И проходил Я мимо тебя, и увидел тебя,
брошенную на попрание в кровях твоих, и
сказал тебе: «в кровях твоих живи!» Так,
Я сказал тебе: «в кровях твоих живи!»
Книга Иезекииля, 16:6
В самый разгар Французской революции, когда убили короля и выпили его кровь, они все установили заново: новый календарь, новые месяцы, новую историю. Остановили часы нации и вдребезги разбили их механизм; стерли все, что было написано на доске, и саму доску сломали об колено. Новые проекты составлял неудавшийся актер Фабр Д'Эглантин. Он растянул семидневную неделю до десятидневной декады и перекроил месяцы, устроив идиллическую последовательность пасторальных образов: фруктов и цветов, ветра и дождя. Алый блеск гильотины скрылся в отблесках кипящих омаров.
Первый год из начинающейся последовательности должен был стать Нулевым годом. С этого момента начинается отсчет всех происходящих событий. А все, что случалось раньше, просто… пропадает.
Итак, Париж, 1793 год. Термидор, год Третий, как раз перед окончанием Террора…
- Эй, гражданин, ты уже покраснел от стыда.
Я должен встать. ЖанГи Санстер медленно и лениво размышляет - слова утрачивают очертания, едва успев сформироваться, словно вода, вытекающая из воображаемой ладони, когда вялые пальцы расходятся, не в силах ее удержать. Поднимайся. Действуй. Борись…
Но, вместо того чтобы подняться, он чувствует, как все тело погружается в какоето странное загадочное оцепенение - руки и ноги тяжелеют и едва двигаются, голова не может оторваться от темнокрасной атласной обивки. ЖанГи откинулся на спинку в экипаже, еще недавно принадлежавшем шевалье дю Прендеграсу, полностью погрузившись и душный сумрак тяжелых бархатных занавесок, и чувствует себя беспомощным микроорганизмом, попавшим в ловушку под слегка выпуклой сферой наполовину прикрытого веком глаза.
Снаружи, гдето совсем близко, слышатся монотонное рычание и кашель Вдовы, национальной бритвы, легендарной машины, рассекающей воздух на площади Революции. Этот великолепный механизм, запатентованный элегантным доктором Гильотеном, навсегда излечивает головную боль, похмелье и бессонницу. Потом раздается шлепок упавшего на доски тела и стук головы в корзине. Весь процесс сопровождается шутками и смехом вязальщиц[37], столпившихся у подножия эшафота, их фригийские колпаки кивают в такт каждому церемонному шагу палача. Эти злобные ведьмы, самоизбранные хранители общественного сознания, пережили уже не одного представителя своих бывших угнетателей. Огромные толпы санкюлотов - бесштанников - кричат в один голос, требуя еще больше свобод, - им всегда мало. Колоссальный кровожадный поток, не имеющий ни истока, ни устья, грозит захлестнуть городские улицы мстительными волнами.
- А тебе известно, какие сложные процессы происходят в теле, чтобы вызвать краску стыда, гражданин Санстер?
Этот медлительный голос - нереальный и тягучий, словно звучащий завиток дыма, - сочится из темнокрасной глубины экипажа.
- Я проделал коекакие наблюдения по этому вопросу, - негромко продолжает он. - Конечно, любительские, но самые тщательные, насколько позволили имеющиеся в моем распоряжении источники.
ЖанГи, лежа на сиденье экипажа шевалье, чувствует, как изгибается и расплывается его тело, словно нагретый воск под грузом его собственного гипнотического изнеможения; как теряют очертания его сильные, но бездействующие руки и ноги, лишенные сухожилий…
- Румянец вызывается поднявшейся кровью, в чем можно убедиться в определенных точках тела - в сплетении вен, их ведь так легко проследить, почти… прочитать.
Желание лететь, бороться, такое властное и настойчивое. И такое абсолютно… невыполнимое.
- Видишь, вот здесь эти отметины проявляются особенно отчетливо: эти узлы вен и артерий, деликатно обвивающих твои запястья. Еще два более мощных сосуда спрятаны у корня языка. А один, очень длинный и выпуклый, обвивает лишенный костей орган, чье название я бы не рискнул произнести в смешанной компании.
Садится. Безвольно падает. И думает.
Я должен…
- Чувствуешь, как там чтото пульсирует? В той самой - запретной - области?
…должен проснуться.
- Это тоже кровь, друг мой. Кровь, которая - как говорит старая пословица - обязательно проявится.
Но все это сон, напоминает себе ЖанГи, удивляясь собственной способности мыслить логично. Я умудрился заснуть на посту, что само по себе плохо, но вряд ли непростительно. А поскольку я размышлял о хозяине предателя Дюморье, об этом шевалье дю Прендеграсе - из бывших аристократов, мне и приснился такой странный сон.
В конце концов, Прендеграеа здесь никак не может быть, он ведь бежал от агентов ЖанаГи, как и все поганые аристократишки. А следовательно…
А следовательно, я скоро проснусь и выполню миссию, возложенную на меня Комитетом общественного спасения: поймаю Дюморье и уничтожу это гнездо шелковых гадюк. И все будет как надо.
А в это самое время шевалье (или его призрак - как же иначе он мог здесь оказаться, будь то во сне или наяву?) улыбается, глядя из багрового сумрака на ЖанаГи, и в его улыбке сквозит вежливое, но отчетливое изумление. Мало того что его невысокая, худощавая фигура одета во все красное, так еще и явное отсутствие надлежащей гигиены лишает его аристократической элегантности; ужасный бархатный камзол увенчан аккуратно повязанным, но откровенно грязным галстуком, шелковые чулки протерлись до дыр и свисают на башмаки с пряжками. Темные ободки окружают удлиненные кончики пальцев: грязь или чтото другое засохло под ногтями и почернело.
От слишком белой кожи исходит зловоние, напоминающее о склепе. Даже для не слишком тонкого нюха ЖанаГи запах кажется чересчур резким.
- Судя по узору вен на твоей коже, у тебя избыток крови, гражданин, - слышится ему тихий голос шевалье. - А потому, просто из вежливости, я считаю, что малая часть этого излишка может перейти ко мне.
- Проклятый аристократишка, ты не можешь выражаться яснее? - хрипло восклицает ЖанГи.
- Вероятно, нет, - следует шелестящий шепот. - Да, как и ни стараюсь… Я даже не буду пытаться.
Узкая напудренная голова ожившего призрака истребленного поколения наклоняется, язык облизывает бледные губы, а ЖанГи, словно лишившись костей, лежит под ним. Все его органы такие расслабленные и обмякшие…
…кроме одного.
И вот: 1815 год. Снова Париж, поздний сентябрь - старый календарь в совершенно новой империи, улица Оружейников, незадолго до сумерек…
…и поверенный семейства Жирардо встречает ЖанаГи с ключом в руке у двери дома, где когдато жил Эдуард Дюморье.
С тех пор как ЖанГи в последний раз был в этой части Парижа, прошло больше десяти лет. и инженерыстроители Наполеона за это время выпрямили большую часть темных аллей, превратив их в расходящиеся наподобие спиц колеса бульвары, обсаженные деревьями, и мощенные камнем - хотя и мало пригодные для пешеходов - улицы. Тем не менее улица Оружейников и сейчас выглядит точно так же, как прежде: узкая дорожка треснувших каменных плит, удерживаемых гравием и известковым раствором, пахнущая помоями и мочой, стиснутая с обеих сторон покосившимися дверями или закопчеными вывесками бакалейщиков, свечников и нотариусов. И в центре квартала возвышается сумрачный и покосившийся дом Дюморье - три не слишком крепких этажа пустых комнат, и это в городе, где за жилые помещения люди дерутся, как изза упавшего на тротуар франка.
- Люди избегают этого дома, - с готовностью подтверждает поверенный и, слегка пожимая плечами, добавляет: - Ходят слухи, что здесь водятся привидения.
И еще одно дополнение к дополнению, такое отчетливое, словно сформировалось в мозгу ЖанаГи…
Хотя я, конечно, не обращаю внимания на подобные вымыслы, поскольку я рациональный человек, живущий в рациональном и просвещенном государстве обновленной Франции, в эпоху без королей, без тиранов…