Страница 98 из 171
Улица пошла под уклон, Джонкиль, спотыкаясь, все бежала, теперь бежать было немного легче, но от усталости она ничего уже не соображала, и сердце прожигало в груди дыру. Вниз, вниз, под ногами пощелкивают потрескавшиеся плитки, вниз, кудато в подвал или в подземелье, которое станет для нее темницей, если не склепом, может быть, ноги несут ее в катакомбы, что проходят под всем городом, туда, где рядами лежат изукрашенные кружевами и позолотой гробы, где вода стеклянно поблескивает на полу, туда, где не останется уже никакой надежды на спасение, где лишь отчаяние и смерть…
Но странно - там, впереди, забрезжил слабый свет. Что за издевательство, ей ни к чему свет, ни к чему видеть то, что поджидает ее под землей. Это фосфорическое свечение испускают мертвецы, мумии в своих тесных домовинах. Да, Джонкиль уже различала лужи на каменном полу, и вот уже зашлепала по ним, и замелькали по сторонам ниши в темных стенах, и очертания фобов… Статуя какогото неведомого святого, изуродованная сыростью, плесенью, занесенной сюда гнилостным дыханием моря, той воды, что привела в этот мир существо с другой планеты. А впереди Джонкиль различила тупик и поняла, что давно уже ожидала чегото подобного: что уткнется лбом в сырую, заплесневелую каменную стену и встретит свой конец. Да, к немуто она и бежала по темному мертвому городу, и вот теперь упала на колени у этой стены. Дальше бежать было некуда, и силы покинули девушку.
Опустившись на сырой пол, она обернулась и в слабом фосфоресцирующем свете, исходившем от фобов, различила, как по пологому подземному коридору плывет к ней синеватая тень: простертые крыла, верный, неотвязный, невинный спутник спешит заключить в смертоносные объятия, запечатлеть еще один поцелуй.
Прежняя Джонкиль бодро сказала бы себе «не может этого быть, не верю», но теперь она ничуть не сомневалась в подлинности происходящего. Сон стал явью. Бежать некуда. Все кончено. Даже крикнуть она и то не может, потому что едва дышит. Силы у Джонкиль оставались лишь на то, чтобы следить, как неумолимо приближается голодный хищник на своих кожистых крыльях. Ионинна - пришелец - Оно само выбрало Джонкиль, проникло в ее сознание, заставило открыть сундук и извлечь картину. С другими Оно было осторожнее, таилось, не спешило показываться. Скорее всего, до Джонкиль Оно поработило и затем поглотило Иоганнуса, заставив его замаскировать пришельца под портрет и спрятать от суеверных слуг, боящихся всякой нечисти и готовых донести на хозяина. А может быть, Иоганнус пришелся ему не по вкусу, и теперь, изголодавшись за века заточения, Оно готовилось утолить голод.
Джонкиль отделяло от чудовища какихнибудь пять метров. Оно скользило по воздуху, задевая лужи на полу и гробы, громоздившиеся в нишах по бокам прохода. На лету Оно сворачивалось и разворачивалось, шурша по сырому камню иола и стен. Теперь Джонкиль уже не могла оторвать от него зачарованного взгляда. Она утратила волю. Она хотела лишь одного - чтобы Оно наконец накрыло ее, окутало и поглотило и чтобы мучения закончились. Пальцы Джонкиль вонзились в грязь и нащупали кости.
А портрет Ионинны замедлил свой полет, не спешил, хотя теперь его движения не сковывал тяжелый панцирь золоченой рамы.
Пот заливал Джонкиль глаза, и на миг ей показалось, будто она видит, как стройная женщина с белокурой гривой, в синем платье, легкой походкой скользит по узкому подземному коридору, но вот чтото цепляется за край ее свободного платья, и она наклоняется, чтобы двумя пальцами высвободить подол.
Джонкиль замигала, смаргивая пот. Померещилось? Нет. Там, за скользящим венерианским парусом, за синеватым кожистым крылом, которое чутьчуть просвечивало, мелькнуло чтото белесое, маленькое, мелькнуло и пропало, точно ктото платком махнул. Вот еще, но ниже. И еще. И еще.
И вдруг это чтото метнулось и уцепилось за верхний край портрета, а потом спрыгнуло и пропало. А через миг уже два белесых пятнышка толкнулись в холст с изнанки, и картина внезапно сложилась и рухнула на сырой пол уродливым комком, а белые пятнышки так и посыпались на нее со всех сторон, ловко цепляясь коготками, поблескивая глазками и острымиострыми зубами. Мгновение, другое - и они уже облепили картину, и Ионинна исчезла, осталось только белесое копошение.
И сквозь деловитое попискивание под сводами катакомб вдруг прорвалась и повисла в воздухе тонкая, едва слышная нота - легкий свист, какой порой возникает в ушах. Не стон, не всхлип, просто слабый свист, лишенный всяких чувств, не живой, не человеческий. Но подземные крысыальбиносы были слишком заняты своим пиршеством и ничего не услышали. Цепкие коготки их шуршали по синеватому и кожистому, острые зубки рвали, рвали, и крысы пожирали то, что еще недавно было холстом, освободившимся от рамы. Они сожрали написанную на синеватой шкуре ВенеруИонинну, сожрали море и горы у нее за спиной, сожрали ее живую, вздрагивающую плоть. Они тоже изголодались и давненько не наедались досыта.
Джонкиль, сжавшись, лежала в тупике под стеной, пока крысы не подъели последнюю крошку, последнюю ниточку. Они управились с Ионинной за считаные минуты, а потом порскнули в разные стороны, и вот уже нет ни синеватого холста с женской фигурой, ни белесых крыс, лишь каменная пустота и девушка на полу.
- А ну вставай, - приказала самой себе Джонкиль.
В голове ее гудело, но тот тонкий свист, что исходил от картины, прекратился. С трудом, в несколько приемов, она поднялась на ноги и заковыляла обратно, шлепая по лужам, прочь из катакомб, мимо гробов в нишах. Она дрожала от холода и слабости, отупела от пережитого ужаса и чувствовала себя дряхлой старушкой. В голове трепыхалась однаединственная пугающая мысль: она, Джонкиль, никогда уже не будет прежней, и мир вокруг тоже. Она выжила, но ей предстоит жить в какомто ином мире, непонятном, полном опасностей.
Крыса, сидевшая на крышке гроба, проводила девушку взглядом глазокбусинок. В желудке крысы переваривались синеватая оболочка и сны существа с другой планеты. С отсыревших стен продолжала медленно отслаиваться штукатурка. Тишина затопляла город, как подступающее море.
ДЖЕММА ФАЙАЗ
Нулевой год
Джемма Файлз родилась в Великобритании, но в возрасте двух лет стала гражданкой Канады. Она получила степень бакалавра искусств и следующие восемь лет писала критические статьи на фильмы для популярных новостных и культурных изданий в Торонто.
Началом ее писательской карьеры можно считать рассказ «Полный рот шпилек» («Mouthful of Pins»), написанный для антологии Дона Хатчисона «Northern Frights 2». С тех пор ее произведения появлялись во многих журналах и сборниках, таких как «Grue», «Transwersions», «Palace Corbie», «Selective Spectre», «Demon Sex», «Northern Frights 5» и «Queer Fear». Международная гильдия писателей в жанре хоррор признала ее рассказ «Старые кости императора» («The Emperor's Old Bones») лучшим за 1999 год, и впоследствии он был перепечатан и в «The Mammoth Book of Best New Horror Volume Eleven», и в «The Year's Best Fantasy and Horror: Thirteenth A
«Вампиры, как шутят мои друзья, не имеющие отношения к ужасам, это тупиковая концепция, - объясняет Джемма Файлз. - Одни и те же сюжеты, снова и снова повторяемые без какихлибо изменений: слабенький грязный секс, приправленный добрым старым страхом. Но уже после нескольких вечеров поверхностного просмотра становится ясно, что даже самые давнишние произведения предлагают так же много различных типов вампиров, как и характеров людей, которыми они питаются (и, кстати, не все они пьют кровь).
Поэтому я считаю, что вампиры в литературе ужасов являются мировым эквивалентом теста Роршаха. Если ваше воображение ограниченно, то и ваше представление о вампирах будет также ограниченным. Если же нет…»
О приведенном здесь рассказе автор говорит следующее: «В детстве на меня произвела огромное впечатление телевизионная версия „The Scarlet Pimpernel»[36] , где играли Энтони Эндрюс, Ян Маккеллен и Джейн Сеймур. Учитывая мои интересы и несговорчивую натуру, я, безусловно, отождествляла себя скорее с агентом Шовленом и его друзьямиреволюционерами, чем с этим порочным хлыщом сэром Перси. Во всяком случае, этот фильм породил во мне пожизненное увлечение Французской революцией, которое великолепно уживалось с таким же пожизненным пристрастием к историям о вампирах; та же кровь, обезглавливание и общее жестокое потрясение естественного порядка… А поскольку выражение „ожившие кровопийцы» всегда казалось мне отличным эпитетом для любого представителя новой аристократии, полагаю, что эту историю нельзя расценивать иначе, чем мою попытку немного конкретизировать приведенную метафору, равно как и чутьчуть позабавиться».