Страница 100 из 171
И ЖанГи, в свою очередь, мысленно отвечает: Мы все когдато были рациональными людьми. И Революция, наше возлюбленное дитя, расцвела по той же причине - Афина с обнаженной грудью рвется к свету сквозь осколки черепа Зевса.
На поверенном Жирардо черный бархатный сюртук, слегка поношенный, но тем не менее праздничный, в руке маленькая атласная маска, а его волосы зачесаны назад и напудрены в «античной манере», отвергнутой двенадцать лет назад. А на его шее, под воротом ЖанГи замечает край яркоалой атласной ленты, очень аккуратно завязанной как раз под яремной веной.
- Я вижу, вы оделись для какогото торжества, мсье.
Поверенный слегка краснеет, словно застигнутый за какимто недостойным занятием.
- Обычное общественное увеселение, - отвечает он. - Бал Мертвецов. Вы слышали о нем?
- Чтото не припоминаю.
- Там будут танцевать мертвые, мсье Санстер.
А, конечно.
Дома, на Мартинике, где ЖанГи предусмотрительно скрывался последние десять лет, он прочел в газетах о конце террора, о том, что ярый фанатикякобинец Максимилиан Робеспьер был сначала ранен выстрелом, а потом казнен на гильотине; что его Комитет общественного спасения распущен, рабство восстановлено, и все вернулось к обычному мирному порядку. Эти известия дали начало короткому, но бурному периоду всеобщего ликования жителей, населявших живописные берега. Танцы продолжались в любое время дня и ночи, и в них участвовали как вольные негры, так и французыкреолы. Все одевались в стиле a la victime - в тонкие белые рубашки или блузы без воротничков, что означало готовность принести себя в жертву на алтарь патриотизма. Все закалывали волосы наверх, максимально обнажая шеи, и повязывали красные ленточки для доброй Вдовы, чтобы она, если потребуется, могла запечатлеть на этом месте свой кровавый и безмолвный поцелуй
Карточки участников Бала Мертвецов заполнялись согласно понятиям собственной виновности; в них перечислялись имена тех членов семьи, которые имели несчастье познакомиться с изобретением доктора Гильотена, или тех, кого они сами отправили на эшафот. И жертвы, и палачи одевались мертвецами и гордились собой, словно воскресшие родственники короля, все раскачивались и вертелись в медлительном потоке старинной крови - мусор, подхваченный разбушевавшимся течением сточной канавы по окончании сильного ночного ливня.
По камням стучат колеса повозки для осужденных: аристократов, коллаборационистов, предателей и тиранов, просто активно несогласных или невежественных людей - одну бедную женщину арестовали по подозрению в подстрекательстве к мятежу только за то, что она громко звала своего сына к ужину. Так случилось, что мальчишку, так же как и обезглавленного короля, звали Луи. А в противоположном лагере друзья ЖанаГи, революционеры: жирондисты, экстремисты, дантонисты, якобинцы и патриоты всех мастей. Многие из них в конце концов пали жертвами собственной фатальной подозрительности.
А здесь, значит, их преемники и подражатели, оставшиеся в живых, принарядившиеся в шелка, веселятся ночь напролет и накладывают тонкий слой учтивости, даже наслаждения на незажившие воспаленные раны la Mere France[38].
На одном таком мероприятии ЖанГи встретил девушку, впоследствии ставшую ему женой, и несколькими неделями позже заплатил за нее выкуп родственникам. Ее звали Хлоя. Маленькая, скромная и добропорядочная девочка с абрикосовой кожей и почти голубыми глазами; примесь негритянской крови - du sang negre - проявилась в ней гораздо меньше, чем в наружности ЖанаГи, и была почти незаметна даже при самом пристальном рассмотрении.
И только теперь, через несколько лет после ее смерти, он признался самому себе, что в основе их союза лежала не сердечная склонность, а именно эта разница в цвете кожи.
Он смотрит на лужицу у своих ног и в мутной жидкости видит свое отражение: смуглый человек в темном сюртуке - стал старше, но ничуть не бледнее. Светлокаштановые волосы под высоким шелковым цилиндром подстрижены очень коротко, чтобы избавиться от мелких завитков; в тени широких полей прямой французский нос отца и орехового цвета глаза, кажется, совершенно не соответствуют смуглому цвету кожи, доставшемуся от рожденной в рабстве матери. Смешение рас, стоит только присмотреться повнимательнее, проявляется в каждой части его тела; печально известное последствие колонизации, воплощенное в плоти и крови. На его спине даже остались легкие рубцы, правда, они появились после бурных ночей на супружеском ложе.
За легализацию союза его родителей даже не пришлось платить деньги. В те времена его мать давно уже была собственностью семьи Санстер.
Но эти мысли быстро утомляют, не говоря уж о том, что они давно ему знакомы. А до тех пор, когда над Парижем снова поднимется солнце, ему предстоит еще много дел.
- Желаю вам хорошо повеселиться на балу, мсье, - говорит ЖанГи поверенному. - А теперь, будьте добры - мой ключ.
Он протягивает руку и приятно улыбается. Поверенный снова краснеет и кивает.
- Конечно, мсье, - отвечает он и протягивает ключ.
ЖанГи начинает подниматься по ступеням, а поверенный кричит ему вслед:
- Возможно, вы найдете помещение не совсем таким, как вы его помните, но это изза того, что на верхнем этаже какоето время проживал мсье Дюморье!
ЖанГи задерживается у двери и бросает на поверенного быстрый взгляд.
- Я могу только надеяться на это, мсье.
1793 год.
ЖанГи очнулся уже в сумерках на пустой улице; злобная толпа, намеревавшаяся догнать и захватить бывший экипаж шевалье дю Прендеграса, вероятно, обнаружила другую, более достойную цель. Он лежит навзничь на куче мусора у задней двери мясной лавки, его тошнит, и голова гудит от боли. Хотя он и не в состоянии определить, тошнит ли его от физической слабости или от запаха гниющих костей и жужжания вьющихся перед глазами мух, но он поднимается, слыша голос его лучшего агента - ла Хайра, - призывающего открыть глаза, идти или хотя бы подняться…
- Пусть меня поразит богиня рассудка, если мы не думали, что навсегда потеряли тебя, гражданин. Мы опасались, что тебя убили или даже арестовали. Как всех других членов Комитета.
Точно такой же совет давал он сам себе совсем недавно, когда лежал в душном красном сумраке бархатных портьер, придавленный и обездвиженный, в ловушке дьявольски мягкой, но прочной атласной обивки экипажа шевалье.
И вдруг:
- Гражданин Санстер! - Шлепок по щеке поворачивает его непомерно отяжелевшую голову влево. - Тебя загипнотизировали? Я говорю, мы никак не могли тебя найти.
Ну… теперь вы меня нашли. Неужели…
- Гражданин?
Голос шевалье в крови ЖанаГи превратился в едва слышный шепот. Его невидимый взгляд изпод красной маски мелькает перед глазами, словно далекие горячие зарницы.
Он трясет головой, все еще ощущая жжение от прикосновения ладони ла Хайра. Заставляет себя шевелить языком и губами.
- …комитет.
- Комитета больше нет, гражданин. Развеян по ветру.
- Гражданин… Робеспьер?
- Арестован, ранен, челюсть держится только на повязке. Завтра он поцелуется со Вдовой - и мы тоже, если только не уберемся из этого вонючего города как можно скорее.
ЖанГи слабой рукой опирается на плечо ла Хайра и с трудом поднимается на нош; горло распухло, губы и десны саднит, в одном уголке рта появляется теплая струйка свежей крови, уже застывший кровяной сгусток прилип к коренным зубам, у корня языка. Пока он встает, появляется еще кровь; она приклеивает полотно расстегнутой рубашки к левому соску на груди. А когда ЖанГи делает шаг, он замечает, что и его брюки склеились и потемнели от засохшей крови, там…
…в запретной области…
На одном запястье горит воспаленная полукруглая рана, окруженная кровоподтеком. При виде этого болезненного полумесяца в голове всплывают то ли воспоминания, то ли остатки сна: маленький шершавый, как у кошки, язычок шевалье плотно прижимается к тонкой коже чуть выше голубоватой вены.
Я оставил на тебе свою метку, гражданин.