Страница 101 из 171
ЖанГи подносит руку ко лбу, кашляет, видит, что пальцы стали влажными и красными. Опускает взгляд на открытую ладонь и обнаруживает, что она полна крови, смешавшейся с потом.
- Дюморье, - с трудом произносит он, - тоже… взят?
- Несколько часов назад.
- Отведи меня… в его комнату.
А теперь небольшое отступление. Можно с предельной точностью утверждать, что ЖанГи никогда - до настоящего времени - не придавал никакого значения россказням старух о том, будто аристократы утоляли свой голод за счет черни, что они буквально жирели, поедая плоть бедных и несчастных людей. Все это чистая риторика, народные сказки и метафоры, как в памфлетах Камилла Демулина: «Церковники и аристократы - настоящие вампиры. Стоит только посмотреть на их лица и сравнить с цветом собственной кожи».
Хотя, надо признать, в лице шевалье дю Прендеграса, как ему смутно припоминалось, не было ни малейшего намека на краску… здоровья, или чегото еще.
Вскоре после возвращения на Мартинику у ЖанаГи состоялся непродолжительный разговор с английским врачом по имени Габриэль Кейнс, известным благодаря его десятилетним попыткам определить причины (и способ лечения) настоящей чумы болот, называемой желтой лихорадкой. ЖанГи, разгоряченный одной или двумя бутылками отличного кларета и ободренный обещанием доктора хранить секрет, поведал ему историю встречи с шевалье во всех подробностях и даже продемонстрировал отметины на запястье и…
…везде.
Эти незаживающие раны время от времени, словно повинуясь какомуто загадочному сигналу, открывались и начинали кровоточить. Возможно, они реагировали на невидимый переход их создателя сквозь трещины между известными и неизвестными областями их общего мира, не нанесенными на карту?
Можно подумать, мы когдато находились в одном и том же мире - такой, как я, и такой, как…
…он.
- А здесь у вас, мсье Санстер, - принялся объяснять доктор Кейнс, осторожно касаясь блестящей тонкой кожи, и все же причиняя томительную зловещую боль, - постоянное скопление застоявшейся крови. Мы, костоправы, называем это гематомой, на латыни haematomane, или сгусток крови.
Доктор объяснил ЖануГи, что в этом полушарии - даже на его родном острове - обитают летучие мыши, чья генетическая особенность послужила прообразом тех мифических чудовищ, о которых упоминал Демулин. Слюна этих летучих мышей содержит в огромном количестве коагулянты - смесь химических веществ, которые, попадая в открытую рану, способствуют кровотечению и даже усиливают его. Но при этом он добавил:
- Однако я лично никогда не слышал, чтобы подобная реакция возникала при попадании в кровь слюны человека, даже из такого семейства, как ваш бывший компатриотякобинец, который, по вашим словам, обладал потребностью пить кровь.
Из чего можно сделать заключение об огромной роли науки в данном рассказе.
И теперь, снова приближаясь к обители Дюморье, ЖанГи поднимается по скрипучим ступенькам к давно запертой двери на ржавых и тугих петлях и ощущает, как прошлое смешивается с настоящим…
Сейчас, в 1815 году, он ступил в тесную мансарду с низко нависшим потолком, забитую античной мебелью, с чудесными парчовыми портьерами, изъеденными молью и изрядно пропылившимися, стульями в стиле Людовика Четырнадцатого, с гнутыми спинками и треснувшими ножками. Расколотые шкафы и мрачные закопченные стены, исписанные непристойными словами.
На одной стене черной плесенью расползлось зловещее пятно. Силуэт огромной полумертвой серой летучей мыши.
ЖанГи с удивлением обводит ее контуры. Вспоминает 1793 год…
…окровавленное ложе, заваленное трупами, которые оставили гнить у этой самой стены, тот же самый полупрозрачный силуэт, но кровавокрасный, резко выделяющийся на фоне белой штукатурки.
О, как ЖанГи тогда уставился на него - он онемел от потрясения и стоял неподвижно, пока ла Хайр перечислял все подробности дня, украденного у него полуденным сном. Ла Хайр рассказал, что агенты Комитета долго не могли взломать дверь, а когда ворвались в квартиру, Дюморье, едва успев уложить последнего мертвеца, поднял голову и злобно усмехнулся. В его руке был зажат острый шпатель, и он, не переставая улыбаться, поднял руку и…
…повернул острием к себе, а потом перерезал горло, хотя они кричали ему, чтобы он остановился.
Под распростертым крылом пятна ЖанГи закрывает глаза и позволяет мыслям вернуться еще дальше - к самому началу, до того, как Термидор преградил революционный поток, до того сна в экипаже шевалье, найденного впоследствии пустым и ободранным на краю ямы, наполненной отрубленными головами и известью, до отчаянного бегства ЖанаГи и ла Хайра в Кале, а оттуда - на Мартинику, где ла Хайр будет служить старшим надсмотрщиком в поместье Санстера до самой своей естественной смерти. К самому началу.
Или, по крайней мере, к весьма ограниченной версии ЖанаГи.
Итак, снова 1793 год. Пять часов давно минувшего «авгycтовсoro» дня, когда солнце склоняется над изломанными крышами улицы Оружейников, стекает по водосточным канавам вместе с остатками сильного ночного ливня. ЖанГи и ла Хайр сидят вместе в кафе за шатким столиком у выходящего на улицу окна. Они ненадолго сняли трехцветные шарфы и ленточки, прихлебывают отвратительный кофе и прислушиваются к громыханию колес повозки с сегодняшними осужденными, доносящемуся с вонючей улицы. В то же время они оба не сводят взглядов с верхнего окна дома Дюморье, убежища подозреваемого в предательстве, считавшегося (до того, как дом перевели в разряд «отеля для граждан») частью наследственных владений некоего шевалье дю Прендеграса.
- А кто такой этот Прендеграс? - спрашивает ЖанГи у ла Хайра.
- Бывший аристократишка, кто же еще? Как и все они.
- Да, конечно, но кроме этого?
Ла Хайр пожимает плечами:
- Какая разница?
В этот неприглядный дом, стоящий по другой стороне улицы, часто входили другие аристократы - мужчины, женщины и даже дети, - имевшие письменные разрешения ходить по улицам Парижа, но не покидать его пределов. Но редко кто из них вновь появлялся на улице. Возможно, их привлекала репутация Прендеграса, как «одного из наших», и они возлагали на его подручного Дюморье надежду обрести спасение или убежище. Тот факт, что позже их уже никто не видел, доказывал, что их надежды не были тщетными.
- Канализация, - высказывает свое предположение ла Хайр. - Сточные канавы в прошлом неплохо нам послужили, когда приходилось прятаться от роялистских мерзавцев после заседаний в клубе «Кордильеры»…
ЖанГи усмехается:
- Потайной выход, вероятно, из погреба? А потом вниз по реке со всем этим мусором и к далеким берегам на какомнибудь средиземноморском корабле?
- Это вполне возможно.
- Так говорили и проклятые церковники, когда речь шла о воскресении Христа.
Он грубо хохочет.
- А, не стоит так огорчаться по этому поводу, гражданин. Зачем? В конце концов, они заплатили сполна, эти толстозадые попы, за все свое отвратительное вранье.
Да, конечно. ЖанГи, кивая, с улыбкой вспоминает. Они заплатили сполна в объятиях Вдовы, как до них заплатили король и его австрийская шлюха.
Тем временем на улице появляется гораздо менее возвышенная дама с явно дурной репутацией, вероятно не нашедшая себе достойного занятия в толпе, окружавшей венчальную тропу Вдовы. Завидев двух мужчин, она задирает юбку, демонстрируя ЖануГи сначала алую нижнюю сорочку, а потом и треугольник таких же красных волос в промежности. Ла Хайр окидывает ее взглядом, беззубо усмехается и хихикает; ЖанГи предпочитает игнорировать ее усилия и в ответ на свою politesse получает грубый презрительный жест. Он не намерен демонстрировать неожиданный приступ гнева и отводит взгляд, снова возвращаясь к окнам мансарды…
А там, между изъеденными молью портьерами, появляется другое женское лицо: из темноты позади треснувшего стекла выглядывает фарфоровогладкая маска девушки, мертвеннобледная в тени предположительно пустой квартиры. Она висит неподвижно, как восковые головы в музее гражданина Кертиса - студии скульптора, где изображения обезглавленных друзей и врагов Франции изготавливаются со слепков, сделанных его «племянницей» Марией. В один из дней Мария Гросхолтц бросит Кертиса на растерзание толпы, которой он служит, а сама, обвенчавшись с другим мужчиной, уедет в Англию. Там она, воспользовавшись полученными навыками, откроет собственный музей, но уже под другим именем - мадам Тюссо.