Страница 111 из 171
А теперь скажите мне, дорогая моя девочка, скажите честно и откровенно, как сказали бы другу, который искренне тревожится о вашем здоровье и счастье, как сказали бы матери, если бы она была здесь и стала вас расспрашивать: знаете ли вы об этих следах чтонибудь кроме того, что это укусы москитов, или хотя бы подозреваете чтонибудь?
- Нет, конечно! Нет, честное слово! Я никогда не видела, как москит кусает меня. Но ведь этих маленьких негодников никто не замечает. Однако я слышала, как они гудят за занавесками, и помню, что эти ядовитые разбойники часто жужжали надо мной.
Ближе к вечеру, когда леди Дакейн выехала прогуляться со своим врачом, Белла с друзьями пила чай в саду.
- Мисс Роллстон, как долго вы собираетесь служить у леди Дакейн? - спросил Герберт Стаффорд после задумчивого молчания, перебив пустячную девичью болтовню.
- Пока она не перестанет платить мне двадцать пять фунтов за три месяца.
- Даже если вы почувствуете, что эта служба губит ваше здоровье?
- Здоровье у меня испортилось не изза службы. Вы же видите, что делать мне нечего - разве что читать вслух по часу или около того разокдругой в неделю да иногда написать письмо какомунибудь лондонскому торговцу. Ни у кого другого я не была бы в такой степени предоставлена самой себе. И никто другой не стал бы платить мне сто фунтов в год!
- Значит, вы намерены стоять до последнего, даже погибнуть на посту?
- Как две другие компаньонки?! Нет! Если только я почувствую, что серьезно больна - понастоящему больна, - я не задумываясь прыгну в поезд и покачу обратно в Уолворт!
- А что случилось с двумя другими компаньонками?
- Они обе умерли. Леди Дакейн очень не повезло. Потомуто она меня и наняла - она выбрала меня, потому что я была крепкая и румяная. Наверное, ей неприятно, что я стала такая бледная и слабая. Кстати, когда я ей рассказала, какое замечательное укрепляющее вы мне прописали, она пожелала повидаться с вами и поговорить о собственном здоровье.
Я тоже буду рад увидеться с леди Дакейн. Когда она по сказала?
- Позавчера.
- Вы могли бы спросить у нее, не примет ли она меня нынче вечером?
- С удовольствием! Любопытно, что вы о ней скажете. Посторонним она кажется довольнотаки страшной, однако доктор Парравичини говорит, что когдато она славилась красотой.
Было уже почти десять вечера, когда мистера Стаффорда запиской призвали к леди Дакейн, чей посыльный явился, дабы проводить доктора в гостиную ее милости. Когда посетителя впустили, Белла читала вслух, и в ее нежном негромком голосе он уловил усталость, словно чтение требовало от нее усилий.
- Закройте книгу, - произнес сварливый старушечий голос. - Вы тянете слова, как мисс Бленди.
Стаффорд увидел маленькую сутулую фигурку, что согнулась над грудой оливковых поленьев, пылавших в камине, дряхлую, ссохшуюся фигурку в роскошном одеянии из черной и бордовой парчи, тощую шею, торчавшую из пены венецианских кружев, схваченных бриллиантами, которые вспыхнули, словно светлячки, когда дрожащая старушечья головка повернулась ему навстречу.
Глаза, смотревшие на него с этого лица, блестели почти так же ярко, как бриллианты, - единственная живая черта на узкой пергаментной маске. Стаффорду приходилось в больнице видеть ужасные лица, на которых болезнь оставила свои страшные отметины, но еще никогда человеческое лицо не производило на него столь гнетущего впечатления, как это - морщинистое, бесстрастное, вселявшее неописуемый ужас тем, что оно пережило саму смерть и должно было уже давнымдавно скрыться под крышкой гроба.
По другую сторону камина стоял докторитальянец - он курил сигарету и глядел на крошечную старушку, склонившуюся над огнем, так, словно гордился ею.
- Добрый вечер, мистер Стаффорд. Белла, вы можете идти в свою комнату, писать эти ваши бесконечные письма к матушке в Уолворт, - сказала леди Дакейн. - Помоему, она пишет по странице о каждом полевом цветке, который ей встретится в лесу или на лужайке. Не знаю, о чем ей здесь еще писать, - добавила она, когда Белла тихо удалилась в хорошенькую спаленку, примыкавшую к просторным апартаментам леди Дакейн. Здесь, как и в КапФеррино, Белле отвели комнату, смежную со спальней старой дамы,- Я так понимаю, мистер Стаффорд, вы имеете отношение к медицине.
- Я дипломированный врач, но у меня еще нет своей практики.
- У вас уже есть пациент - моя компаньонка; так она мне сказала.
- Да, конечно, я прописал ей лекарство и счастлив, что оно пошло ей на пользу; однако мне кажется, что улучшение лишь временное. Ее случай потребует более основательного лечения.
- О каком случае вы говорите? Девушка ничем не страдает, абсолютно ничем, кроме девичьей глупости - многовато свободы, маловато работы.
- Насколько я знаю, две предыдущие компаньонки вашей милости умерли от той же болезни, - сказал Стаффорд, поглядев сначала на леди Дакейн, которая нетерпеливо дернула трясущейся головой, а затем на Парравичини, чье желтое лицо слегка побледнело под пристальным взглядом гостя.
- Не утомляйте меня разговорами о моих компаньонках, - отрезала леди Дакейн. - Я послала за вами, чтобы получить консультацию касательно моего собственного здоровья, а не самочувствия стайки малокровных девиц. Вы молоды, а медицинская наука, если верить газетам, стремительно развивается. Где вы учились?
- В Эдинбурге, затем в Париже.
- Две хорошие школы. И вы Знаете все эти новомодные теории, современные открытия, которые так напоминают мне средневековое колдовство, Альберта Великого и Джорджа Рипли? Вы изучали гипноз, электричество?
- И переливание крови, - проговорил Стаффорд очень медленно, глядя на Парравичини.
- Не сделали ли вы какихлибо открытий, позволяющих продлить человеческую жизнь, не нашли ли какогонибудь эликсира, какогото особого средства? Молодой человек, я хочу продлить себе жизнь. Вот этот господин был моим личным врачом на протяжении тридцати лет. Он деист все возможное, чтобы поддерживать мое существование, - все, что в его силах. Он изучает все новейшие научные теории, но он сам стар, он стареет с каждым днем, разум его слабеет, он одержим предрассудками, не способен нос принимать новые идеи, не в состоянии освоить новые доктрины. Он уже свел бы меня в могилу, если бы я не была начеку.
- Вы неимоверно неблагодарны, эчеленца, - проговорил Парравичини.
- О, вам не на что жаловаться. Я заплатила вам многие тысячи за то, что вы не давали мне умереть. Каждый год моей жизни раздувает ваше состояние, и вы знаете, что, когда я умру, вам не достанется ничего. Все, что у меня есть, я завещала дому для нуждающихся родовитых женщин, достигших девяностого года жизни. Так вот, мистер Стаффорд, я богата. Подарите мне еще несколько лет солнечного света, еще несколько лет на земле, и у вас будет престижная медицинская практика в Лондоне - я введу вас в ВестЭнд.
- Сколько вам лет, леди Дакейн?
- Я родилась в тот день, когда казнили Людовика Шестнадцатого.
Тогда, я думаю, вы сполна получили свою долю солнечного света и земных радостей и должны провести немногие оставшиеся дни, каясь в грехах и стараясь искупить свою мину за те молодые жизни, которые вы принесли в жертву собственному жизнелюбию.
- Что вы имеете в виду, сударь?
- Ах, леди Дакейн, надо ли мне облекать в слова и наши прегрешения, и еще более тяжкие прегрешения вашего врача? Бедная девушка, состоящая при вас на жалованье, изза хирургических экспериментов доктора Парравичини лишилась крепкого здоровья и дошла до крайне опасного состояния, и я ничуть не сомневаюсь, что две ее предшественницы, которые погибли у вас на службе, испытали на себе тот же самый метод лечения. Я могу самолично доказать - и привести самые убедительные свидетельства любому консилиуму врачей, - что доктор Парравичини давал мисс Роллстон хлороформ, а затем пускал ей кровь, и проделывал это время от времени с тех самых пор, как она поступила к вам в услужение. Подорванное здоровье девушки говорит само за себя, следы от ланцета на ее руках ни с чем не перепутаешь, а описание повторяющихся ощущений, которые сама она называет кошмарами, безошибочно указывает на то, что ей во сне давали хлороформ. Если вас уличат в подобных действиях - таких преступных, таких подлых, - вас ждет наказание, лишь немногим уступающее смертному приговору.