Страница 36 из 73
* * * На следующий день по возвращеньи Я за город пошел из Петербурга С утра пешком, здесь были две причины: Во-первых, доказать хотел я Злате Свою любовь, которой не опасна Ни удаль сорокатрехверстной пыльной Экскурсии по шпалам, ни затрата Энергии, чтоб с нею повидаться; А во-вторых, подчеркивал я этим Торжественность и трогательность встречи, Как бы уподобляясь пилигриму, Спешащему благоговейно в Мекку. Я шел Балтийской линией. Мой отдых Был в Дудергьере, сладостно-картинном, У озера, похожего на лужу. Потом я шел на Тайцы, встретил Пудость Впервые на пути своем, где речка Ижорка малахитовой водой Своей меня совсем зачаровала И где я мимоходом нанял дачу. Я к девяти был в Гатчине у Златы, Которая от радости свиданья Нежданного, узнав еще вдобавок, Что я пришел пешком к своей любимой, Сначала как-то вся оцепенела На миг, затем с рыданьями на шею Мне бросилась, лицо мое целуя И хохоча сквозь слезы, от восторга. Как ласково она меня кормила! Как радостно она меня встречала! Любовно на руках своих качала… Я голову склонил к ней на колени. Она меня баюкала и, близко Склонясь, в глаза мучительно смотрела: «О неужели можем мы расстаться Когда-нибудь?» — она шептала тихо. И я, сражен недопустимой мыслью, Отчетливо сказал: «Не бойся, Злата, Пока я жив, всегда с тобой я буду». О горе мне: я клятвы не сдержал! * * * Я приезжал к ней часто. Переехав На дачу вскоре, чуть не ежедневно С ней виделся. Так ярко сохранилось Одно в блестящей памяти свиданье, Единственное в некотором роде. Однажды, нагулявшись вдоволь в парке, Мы с ней пошли к Варшавскому вокзалу Она меня на поезд провожала Последний, шедший ночью в Петербург Была пора истомная июнья, Цвела сирень, певучая чарунья, И, в станционном садике гуляя, Мы сели на скамейку над прудом. Сплошной стеной цветущей и душистой Заботливо кусты сирени влажной От публики нас отделяли. Злата! Ты помнишь ли сиреневую ночь? Лобзаньям нашим счет велся ли в небе? Что ж нам теперь его не предъявляют? В уплату жизнь пришлось отдать бы! Злата! Ты помнишь ли сиреневую ночь? Любовью и сиренью упоенье, Угар и бред, и снова поцелуи, И полугрусть, и радость, и тревогу, И иступленность ласк… О Злата, Злата! Ты помнишь ли сиреневую ночь? Соединив в лобзаньи наши лица В душистую сиреневую влагу Бросали опьяненные… О Злата! Ты помнишь ли, ты помнишь ли ту ночь? Ты не могла забыть ее, я знаю И каждый год тебя благословляю, Предчувствуя грядущую сирень! * * * На дачу переехав, первым делом Я начал строить небольшую лодку По собственному плану. Наш хозяин Крестьянин Александр Степаныч, плотник Был превосходный. Через две недели Она была совсем уже готова. С каютой парусиновой и с носом, Остро и резко срезанным, похожа Была своей конструкцией на крейсер. Я дал названье ей — «Принцесса Греза». Она предназначалась мной для наших Прогулок по Ижорке. Так для Златы Был приготовлен маленький сюрприз. Мне флаг она впоследствии в подарок Андреевский, морской, своей работы, Преподнесла, и я его хранил До своего отъезда из России. * * * Белеет ночь изысканно больная, Мистическая, призрачная ночь. Вздыхает Май, невидимый для глаза, И отдыхает, лежа перед дальним Путем на юг до будущей весны. Июль во всем: и в шепоте дремотном Зеленых струй форелевой реки, И в золотисто-желтых ненюфарах, И в еле уловимых тайных чарах Пьянительного воздуха ночного, И в поволоке ненаглядных глаз. Она поет вполголоса, склоняя Свое лицо к волне, то сразу резко Ко мне свои протягивает руки И прижимает к пламенной груди Меня, в уста целуя бесконечно, То шепчет еле слышно, с тихой грустью, Исполнена мучительных предчувствий: «О, неужели можем мы расстаться Когда-нибудь?» — и горько, горько плачет Вдали дворец нахмурен обветшалый И парк, — из кедров, лиственниц и пихт, — На берегу реки затих. Он грезит Пирами императора, когда Безумствовал державный неврастеник В тени его приманчивых ветвей. Как говорит преданье, Павел Первый В болезненных неистовствах был страшен И убивал опальных царедворцев Во время вспышек злой неврастении. И знает кто? Быть может, эти вопли Нетопырей, летающих над речкой, Невинно убиенных голоса? Шумит, шумит падучая стремнина. Бежит, бежит зеленая волна. Из-под плотины с брызгами и пеной Река кристально чистая течет. Стремительным течением влекома, К водовороту льнет «Принцесса Грёза». Задержана умелою рукою, Как перышко, отпрядывает вспять. Прозрачно дно реки. Бесшумной стрелкой То там, то здесь фунтовые форели Скользят в воде, и сердце рыболова В томленьи сладком только замирает. Ночь белая, форели, зелень струек И веянье невидимых жасминов, И лирикой насыщенные речи, — Как обаятельна на этом фоне Неповторимая вовеки Злата! Из Гатчины, куда к ней ежедневно Почти ходил, ночами возвращался, И каждый раз до самой нашей дачи Меня моя подруга провожала. Потом мы с нею шли на полустанок, И в поезде, идущем на рассвете, Она спешила прямо на работу. Когда она спала? К моим моленьям — Беречь себя — она была глухою.