Страница 35 из 73
* * * Я беден был, и чем я был беднее, Тем больше мне хотелось жить, и я Решил во имя торжества весенней Любви, большую жертву принести. Послушайте, не смейтесь, для поэта И юноши пятьсот переплетенных В сафьян и коленкор томов, любимых Писателей, продать — не жертва ль это? Лишиться их в один несчастный день, Не с детства чуть ли книги собирая, Еженедельно с них стряхая пыль, Не жертва разве? Как для вас — не знаю, Но для меня был труден этот шаг. И вот из Александровского рынка Позвать велел я Марье букиниста, И библиотеку, тоскуя, продал За… семьдесят рублей! На эти деньги Я нанял Злате комнату поближе К себе и стал с утра к ней ежедневно Ходить и с нею проводить все дни. * * * О, в пятом этаже на Офицерской Вблизи Казанской части уголок! Пою тебя восторженно и звонко, И вдохновенно светятся глаза! Что книги мне! Ах, что мне все на свете! Я приобрел подругу целиком! Она мне в этой комнате убогой Впервые отдалась, такое счастье Мне подарив, какому больше в жизни Уж повториться не было дано! Такое счастье, что и мне, поэту, Волхву кудесных слов и выражений, Словами невозможно передать! Такое счастье сильное, большое, Живое, неповторное такое, Что даже страшно, как могу на свете Еще я жить, то счастье потеряв! Такое счастье, истинное счастье, Которое спустя шестнадцать весен И разлюбив с тех пор полсотни женщин, Испытываю всей своей душой! Такое счастье ярко-золотое, Что и теперь его припоминая, Я жмурить принужден глаза мечты, Иначе сердце может разорваться. Иначе я с ума сойду — такое, Такое счастье мне дала она! * * * Все это продолжалось три недели, И деньги были прожиты. Достать их Старался тщетно: неоткуда было. Чего не передумал в это время, Выискивая способы! Подруга Решительно противилась, жалея Меня всем сердцем, и нашла работу, На все мои мольбы не обращая Вниманья, у придворной генеральши. Я до пяти часов ее не видел И приходил к моменту возвращенья Ее с работы. Было очень больно, Что ей помочь ничем не мог. Да, Злата В иных условьях сделала бы имя На поприще каком-нибудь другом. Она была способной, развитою, Недюжинною девушкой. Тем хуже, Что был я так преступно легкомыслен. * * * К концу Поста приехал из именья В столицу дядя Миша по делам. Он пригласил меня к себе поехать Встречать совместно Пасху. Вся семья, За исключеньем дочери замужней, Моей кузины Лили, собралась В усадьбе. Я любил край новгородский, Где отрочество все мое прошло. Я с радостью поехать согласился, Но больно было мне расстаться с Златой На две недели. Ехать вместе с нею Увы, не мог, условности мешали: Она была любовницей моею, А не женой. В семье же дяди строго К безбрачью относились. Я в смущеньи Довольно долго колебался. Видя Мое желанье ехать, деликатно Она пошла навстречу мне, здоровье Мое найдя расшатанным немного И деревенский воздух мне полезным. * * * Мы были к утру на лазурной Суде. От станции верстах в семи, не больше, Именье дяди, при впаденьи Кемзы В мою незаменимую реку. Лиловый дом на берегу высоком, Вокруг глухие хвойные леса. Мои кузены — Кока и Володя — Любили спорт в его разнообразье: С утра мы с ними бегали на лыжах, Спускаясь к рекам с берега крутого, Днем запрягали в санки «Сибарита» Иль «Верочку» и мчались в Заозерье, И вместе с нами мчался темный лес. Я вспоминал свою любовь былую, Любовь души двенадцативесенней К другой душе пятью годами старше, — Я вспоминал любовь к кузине Лиле, Смотря на эти милые когда-то По детским впечатлениям места. Не странно ли, они не волновали Меня, как раньше: полон был я Златой Физически, духовно — целиком, Она прислала мне письмо, в котором, Благословляя нежно-матерински, Писала, что заказчица на лето Решила ехать в Гатчину, где дачу Уже нашла себе, что, понимая Мою любовь к природе, Злата тоже Поедет с нею, но не будет вместе На даче жить, а комнату подыщет, Чтоб навещать ее мне было лучше. «А ты, — она писала, — с мамой в Пудость На лето наезжай, там есть форели, И лодка, и река, и все, что надо Тебе иметь, да и ко мне поближе От Гатчины — четвертая верста». Как раз кончались праздники, и вскоре Я возвратился в строгий Петербург. Идет весна в сиреневой накидке, В широкой шляпе бледно-голубой. И ландышей невидимые струйки Бубенчиками в воздухе звучат. Она, смеясь, мои щекочет нервы, Кокетничает мило и остро, Вплетает в грезы нежно пасторали Весенней сельней прелести полям, Цветет лугами, птичками щебечет, Она — полувиденье, полуявь… Я к ней спешу и золотою Златой Вдруг делается юная весна, Идущая в сиреневой накидке, В широкой шляпе бледно-голубой.