Страница 101 из 130
Родине о себе Кордуба, ныне власы распусти и оденься печалью, Плача, над прахом моим должный исполни обряд. Дальняя Кордуба, ныне оплачь твоего песнопевца, Тяжко горюя теперь, а не иною порой. И не тогда, когда в мире столкнулись враждебные силы И налегла на тебя злая громада войны. Ты, пораженная горем двойным, от обоих страдала, — Были врагами тебе Цезарь тогда и Помпеи; И не тогда, когда триста смертей тебе причинила Ночь лишь одна, что была ночью последней твоей; Не лузитанский когда твои стены рушил наемник, Прямо в ворота твои вражеский меч ударял. Доблестный твой гражданин и слава твоя очутился В сонмище бед: распусти, Кордуба, ныне власы! Но благодарен тебе я: природа тебя поместила Вдаль, к Океану: и ты меньше страдаешь вдали. О благе простой жизни Малым я полем владею, доходом и скромным и честным, Но доставляют они мне беспредельный покой. Дух мой, не ведая страха, с одним лишь спокойствием дружен И не страшится злодейств, что за бездельем идут. Пусть привлекают других и война, и курульные кресла, — Всё, что лелеет в себе тщетную радость свою. Почестей я не ищу; быть бы частью народа простого И до последнего дня днями своими владеть. О богатстве и бесчестии Нет, несчастье одно в подобной жизни, Что счастливой считаете вы ложно: На руках созерцать камней сверканье, Или ложе отделать черепахой, Или нежить свой бок мягчайшим пухом, Пить из кубков златых, на алом лежа, Царской трапезой тяжко стол уставив, Все, что было с полей ливийских снято. Положив, не вместить в одной кладовой. Но не быть у толпы в фаворе — счастье, Не бояться, дрожа, любой невзгоды, Не пылать, обнажив оружье яро; Кто сумеет таким пребыть, сумеет Самую подчинить себе Фортуну. О смерти друга Отнят Крисп у меня, мой друг, навеки; Если б выкуп за друга дать я мог бы, Я свои разделил бы тотчас годы, Лучшей частью моей теперь оставлен; Крисп, опора моя, моя отрада, Гавань, высшее счастье: мне отныне Уж не будет ничто отрадой в жизни. Буду дни я влачить опустошенный: Половина меня навеки сгибла! О развалинах Греции Греция, скошена ты многолетней военной бедою, Ныне в упадок пришла, силы свои подорвав. Слава осталась, но Счастье погибло, и пепел повсюду, Но и могилы твои так же священны для нас. Мало осталось теперь от великой когда-то державы; Бедная, имя твое только и есть у тебя! О начале и конце любви Злом подстрекаемы чьим рвутся нежные узы — не знаю: Этой великой вины взять на себя не могу. Зло навалилось, и силы сгубило сжигающим жалом, — Рок ли виною тому или виной божество. Что понапрасну богов обвинять? Хочешь, Делия, правды? Дан я любовью тебе, отнят любовью одной. О звоне в ушах Звонкое ухо, зачем ты все ночи звенишь непрестанно, Молвишь не знаю о ком, вспомнившем ныне меня? «Ты вопрошаешь, кто это? Звучат тебе уши ночами, Всем возвещая: с тобой Делия так говорит». Делия правда со мной говорит: дуновенье приходит Нежное тихо ко мне в шепоте милом ее, — Делия именно так молчаливые таинства ночи Голосом тихим своим любит порой нарушать: Да, не иначе, сплетением рук обняв мою шею, Тайные речи вверять близким привыкла ушам. Я не узнал: до меня ее голоса образ доходит, В звоне тончайшем ушей сладостный слышится звук. Не прекращайте, молю, непрерывным струиться звучаньем! Молвил, — а вы между тем смолкли, увы, навсегда. О ревнивице Вот как меня сторожить, Коскония, надо: пусть узы Будут не слишком тяжки, но и не слишком легки. Легкие слишком — сбегу, и порву — тяжелые слишком; Но никуда не уйду, если ты будешь мила.
МАРК ВАЛЕРИЙ МАРЦИАЛ
ЭПИГРАММЫ
«Исса птички Катулловой резвее…» Исса птички Катулловой резвее, Исса чище голубки поцелуя, Исса ласковее любой красотки, Исса Индии всех камней дороже, Исса — Публия прелесть-собачонка. Заскулит она — словно слово скажет, Чует горе твое и радость чует. Спит и сны, подвернувши шейку, видит, И дыханья ее совсем не слышно. А когда у нее позыв желудка, Каплей даже подстилку не замочит, Но слегка тронет лапкой и с постельки Просит снять себя, дать ей облегчиться. Так чиста и невинна эта сучка, Что Венеры не знает, и не сыщем Мужа ей, чтоб достойным был красотки. Чтоб ее не бесследно смерть умчала, На картине ее представил Публий, Где такой ты ее увидишь истой, Что с собою самой не схожа Исса. Иссу рядом поставь-ка ты с картиной: Иль обеих сочтешь за настоящих, Иль обеих сочтешь ты за портреты. «Фений на вечную честь посвятил могильному праху…» Фений на вечную честь посвятил могильному праху Рощу с возделанным здесь чудным участком земли. Здесь Антулла лежит, покинув безвременно близких, Оба родителя здесь будут с Антуллой лежать. Пусть не польстится никто на это скромное поле: Будет оно господам вечно подвластно своим.