Страница 14 из 66
Среди пробегающих по поверхности пруда волн ты, возможно, не вынырнешь никогда.
Наполовину орел, наполовину рыба, голос же твой совсем как у плакальщика, ты позовешь своих любовников и любовниц, предлагая тем и другим свой рот и свой зад, произнося сгинувшие имена своих братьев и сестер, козлов и козочек. Ты зачешешь волосы назад, высвободив лоб и щеки, ты их завьешь, но локоны будут такими нестойкими, что хватит одного порыва ветра, чтобы их растрепать. Ты надушишься подмаренником или гвоздикой. Велишь нашить себе на плащ, не то в полоску, не то домино, богемские пуговицы, осколки зеркала полумесяцем и обломки мягкого, как мел, сланца. В ночные карманы сложишь кристаллы и плитки. Чтобы рисовать, накинешь на свои розовые, малиновые одежды блузу. Будешь играть перед лесом на флейте.
В повозке, вместо того чтоб работать, ты будешь спать и сможешь наблюдать за детскими играми, за хождением взад и вперед по крепостным стенам.
Сверху, из навесных бойниц, выпала юная дама и скатилась, со шляпой в руке, по откосу до темного, тошнотного рва. Ринулись крысы, выказывая незапятнанные зубы, вынырнул и взлетел до гребня облаков пеликан, унося своих малышей в мусорном клюве, своих малых птах в обвисшей желтой суме.
Покойницу выудили баграми; в сачке она медленно исходила влагой, отклеились длинные волосы. Ее вытащили на берег, и, лаская ее, могильщики обнаружили под одеждами тело отрока. На лысом черепе проступал отпечаток чьей-то ноги. Кто-то ему, этому пареньку, размозжил, прежде чем сбросить вниз, голову. Быть может, матушка, устав слушать его вирши и отвлекаться на рыдания. Быть может, кормилица или сестра, которых он в конце концов допек: слишком пылкий, слишком сторожкий, чтобы повторять даже жесты, даже слова, требуя каждый день иной пищи, нового напитка, невиданного фрукта и одежд попросторнее или совсем в облипку, со шлицами и кружевами; распевая по утрам; украшая свои кушанья цветными камушками, жемчужинами, булавками, фалангами с когтем и перьями, каковые по окончании трапезы оставлял на краю тарелки; купаясь в полном ракушек бассейне, полном также гальки и тритонов, с которыми сражался; ложась спать, закрывшись в подвале или в ящике. Он переодевался, исчезал, без ума от вина, пива, водки и можжевеловки, награждаемый прозвищами, перемещался пешком, хромая, приплясывая или гарцуя, подпрыгивая, скачки в десять и более метров, на одной ноге, на руках, ползком, лётом, зигзагами, пятясь к пропасти, с закрытыми глазами или с одним открытым, черным, по-утиному, вперевалку, на четвереньках, по-заячьи, покачиваясь, струясь, само беспокойство. Он грезил о том, чтобы стать пчелою или козочкой, любительницей оливковых листьев. У него уже начинали пробиваться рожки, он каждый день с наслаждением их ласкал.
С крепостных стен сбрасывали испражнения и отбросы, что, стекая, засыхали на солнце, трупы, кости лещей и карпов, зубы дохлых единорогов, змеиную кожу, выцветшие покрывала, краска с них заплевала камень, повязки, белье, в которое пеленали когда-то херувимчиков и которое порвалось о крюки и стрелы. Моча закрепила пепел, от пребелого до чернейшего, и он стекся на стене в волков и барашков. Сблевавшие вино и не подумали плеснуть поверх воды. Перья сойки попали в битум драконьей погадки. Харкуны состязались, кто дальше плюнет, в смоле притулились мухи. На стене из красного кирпича сверкали обширные пятна.
Выпусти своего ястреба в небо. Он вернется к тебе с сизой голубкой в когтях, голубкой с розовой лентой. Вернется весь в дегте, миновав пещеры и мрачную листву. Вернется с грузом специй и перца, с увенчанной головой и раскрашенными когтями. Он вернется: в клюве камедь конопли или гвинейский перец. Вернется даже без головы.
Чтобы выбрать себе птицу, растяни ей крыло и ищи среди маховых перьев красное, коли найдешь, оближи его. Если у него вкус кумина, это воистину необычайная птица; храни ее, оберегай от холода, приучи ее глаза к внезапному переходу от темноты к слепящему свету, пусть она поблекнет, пусть опустятся ее брови. Раз в год дроби ей клюв, чтобы он отрос острее и крепче, пусть она спит лапами в воде или просе, с завязанными глазами. И каждый день по ней будет видно, что она рада охотиться для тебя. Нет птицы прекраснее ястреба Жеструа.
~~~
В доме Жана Коломба пахло горелой бумагой, маслянистым воском и взваром краски, котелки были перевернуты, скатерть заляпана вином, вокруг изображений мало-помалу трескался лак, древо картин рассыпалось прахом, в пыли резвились мышата, и на бумаге можно было проследить их следы, золотые лапки, рядом со сколками кости проросли горошины, сверчки обгрызли рассыпанные вокруг стола лесные орехи, сырость изъела тарелки. В саду застоялся дым.
В сентябре он еще ничего не нарисовал. По-прежнему спал в своей тесной постели за холстиной, под изношенным мехом, надвинув на крепко заткнутые стружками или ватой уши красный колпак. Не слышал, как, гоняясь по полям за курами, верещат свиньи. Его глаза еще не привыкли к свету, что падал, несмотря на лоскутную занавеску, из слухового оконца. Он чувствовал себя хрупким и грустным. Его задеревеневший елдак приподнимал перину, поднимет ли он мир? Встав с постели, что он съест, чечевицы или красных бобов, как подобает доброму пахарю? Какими толстыми и жирными кажутся кисти! до чего грязна живопись!
В окне террасы возникло белое лицо, и к нему повернулись соколы, голуби и свиньи. Дракон на свободе, он направляется к вам. Свиньи, развалясь в своей лохани, продолжали жевать кукурузу, жмурились, ослепленные светом лица, голуби, соколы, несмотря на суровую внешность, развлекались, летая по огромному помещению, заставленному повозками, наковальнями на слоновьей ноге, заваленному кучами сена у облупившихся статуй, садились на почерневшие балки, высоко-высоко, у самого свода огромной печи, и кричали, как кричат малые птахи, когда прочистилось сопло и ветер, сильный ветер, сменив направление, дохнул на тлеющие угли и оживил пламя.
В залитом светом поле лучник присматривал за сороками, чтобы те не топтали своими толстыми когтями озимый хлеб и люцерну. Когда под дождем ему становилось слишком зябко, он практиковался в своем искусстве, стреляя сквозь облака по орлам и грифам, но те изящно уклонялись от стрел, он доставал только фазанов, исчезавших вместе со стрелами, или уток, падавших, обдавая рыбарей грязью, в озеро. Молодой крестьянин со стрелой под рукою разорвал свой сюртук и зализывал рану.
На борону взгромоздили тяжелый камень, межевой столб или жернов, ее зубья царапали землю.
Сеятель, словно безумный, с поднятыми к небу глазами, продвигаясь шаг за шагом и спотыкаясь о булыжники, раздвигая разбросанные грозою ветви, царапаясь о шипы, богохульствовал, плевался и истово разбрасывал зерна, которые не мешкая склевывали птицы. Издалека бросалась в глаза его синяя блуза. Престер заметил его и прибавил скорость. Сеятель услышал, как, надрываясь на грязной, загроможденной дороге, рокочет мотор грузовика, как пробуксовывают огромные колеса, как брызжет на баранов, на лицо пастуха грязь.
В дубовой роще в ноябре собаки и свиньи искали вонючие грибы у деревьев, вокруг стволов, в зарослях терновника, у бивших все живей родников, вдоль текущих под папоротниками ручьев, в торфе, под сгнившим деревом, в хижинах угольщиков, под старыми мешками и среди грязной одежды, льняного и джутового полотна, совали нос в карманы плащей и брюк, переворачивали горшки с патокой, обнюхивали потроха высушенной на веревке рыбы и даже попки детей, которые должны были за ними следовать и их колотили, рыло в цветах, уши в помоях, по следу скарабеев, извлекая из гнезд закопанные на шесть футов под землею яйца, кусая березы, дабы испить их сока, грязные, грубые, похотливые, вечно неудовлетворенные, всегда голодные, всегда ищущие чего послаще, поприятнее, похмельнее, покрепче, устрицу, пташку с душком, солодку, трюфель, двухлетнее масло, голубой сыр, мясо угря, лисий помет, заячий мозг, глаз карпа, мушмулу, перезрелую ликерную грушу, дикий мед, смолу, соплю, сперму и масло, тонкое и блестящее, то, что сильнее всего пахнет, то, что укрепило и отполировало время, кости, эссенцию, то, что упорствует, то, что воняет, срамные части, разорванное белье, мускус.