Страница 13 из 66
У тебя на щеке среди слез затесалась ресница: если скажешь на какой, поцелую. Мне в ягодицу воткнута стрела: если знаешь в какую, можешь потрогать мою грудь. У тебя из уха на плечо течет кровь: скажи из какого? У тебя в глазу муравей: в левом или правом? Я смотрю на тебя. На что я смотрю: на твой лоб, глаза — на который из двух? — рот, щеку — которую из двух? Я оближу внутренность глаза, тебе не будет больно, не бойся, открой его пошире. Ущипну двумя пальцами язычок, ты этого почти не почувствуешь, открой рот, не кусайся. Раскрашу язык, покажи его, высунь: когда он подсохнет, высохнет, я начну работу, надеюсь, она придется тебе по вкусу. Запечатлю красивый рисунок на челе или на щеке, и у тебя никогда больше не заболит голова: могу агнца, могу скарабея, как захочешь. Выправлю нос: он станет длинным и острым, как у цапли, ты сможешь совать его всюду, в бутылки с медом, во флаконы с длинным узким горлышком, в утонченные цветы, в норки червей. Сыграем, пока есть время. Покажи, как ты плюешь. Губами или с подсосом, как мастера?
Если бы ты захотела меня выкормить, я был бы тебе лучшим из сыновей, не чета птенцам аиста и чибиса, малышам-слонятам, детишкам людоедши, и козлятам, и жеребятам-единорогам, что облизывают и обхаживают целый день напролет тех, из кого они были исторгнуты, или тех, кто их высидел. Я бы ходил собирать грибы по лугам и одуванчики по откосам насыпей у железных дорог, рубил бы деревья, каждое утро разжигал тебе печурку и шел доить коров. Без малейшей боли сводил бы волосы с твоего тела, обрезал старые космы и гладил тебя, пока они не отрастут заново блестящими и душистыми кудрями, я бы черпал воду в колодце среди зимы, собирал вишню и катал бы тебя повсюду на велосипеде, ловил лосося и раков, ты бы каждый день ела свежее мясо и форель, я бы ловил для тебя золотую лису, ту, что бежит быстрее лошади, пел для тебя, играл бы на цитре, покупал тебе платья и шелка. Если бы ты захотела взять меня к себе, ты бы увидела, как мало я ем и какой я работник: встаю затемно, готовлю еду, прогоняю дроздов, собираю фиалки. Я бы научился шить, занимался бы твоими милашками-детьми, ведь я их люблю. Что ни день, выделывал бы им новые игрушки из дерева, бумаги или земли, но из дерева отлично отполированного, из мягкой, без острых углов, бумаги, из приятной на вкус землицы. Я умел бы их позабавить, умел рассмешить. Они бы плясали у меня на голове, и я бы научил их рисовать. Но, выкажи ты такое желание, сумел бы их аккуратно придушить, устранить без следа. Для тебя я ходил бы к мяснику, булочнику, бакалейщику. Ты могла бы требовать от меня что угодно. Мне не нужны были бы ни одежда, ни книги. Я не пошел бы в школу, охотился бы на комаров, отгонял пауков, подметал и намывал, не жалея воды, плитки пола на кухне.
Мне не нужна кровать, я сплю на земле и укрываюсь плащом. Умею петь.
Я бы перекрасил двери, окна и стены. У меня с собой краски и кисти. Я бы ничего не испачкал, работаю с тщанием и очень быстро. Тебе не докучал бы запах, мои краски душисты. Все было бы сделано буквально в несколько дней, и ты смогла бы обосноваться в новом и свежем жилище.
Я бы соорудил тебе кровать, кровать из самшитового дерева, которая бы тебе ничего не стоила, ибо я выловил бы топляки из реки. Что за чудесная вышла бы кроватка из подогнанных друг к другу досточек, ты проскальзывала бы в нее словно в спичечный коробок, укрываясь от взглядов и рук. Она бы приятно пахла смолой и ореховой кожурой, была бы красива и надраена, как кабина небольшого суденышка, и закруглена, как его корпус.
~~~
Нежные цветы срезаны вместе с колосьями. Ржет в своем застенке похотливый конь, топочет копытом по плитам, втягивает проникающий через отдушину ветер. Крики его отдаются в соборе, под которым он заточен. Святому Фирмину никак не заснуть в своей душистой золотом, тяжелой духом рясе в щетине острых волосков. Старый покойник ворочается на своем ложе, но конь над ним насмехается, поднимает шумиху. Ему сказали, зная, что этого он не может: изобрази, ежели умеешь, вот банки с красками и кисти, изобрази новорожденного агнца с иссиня-белой шерстью, с черными глазами, розовыми копытцами, душистым ртом, изобрази, и сможешь выйти отсюда, твоя мать еще не умерла, трава еще не сгорела. Тогда, обезумев от ярости, конь разнес вдребезги все миски, которые ему, наполнив отрубями, давали, стер фаянс в порошок, терпеливо подышал через ноздри на мелкую пыль, чтобы она расстилалась пошире, помочился сверху, дабы закрепить ее на земле под выбитыми им плитками, оставил сохнуть. У изображенного агнца были нежные глаза, он лежал на соломе, чуть-чуть запятнанной кровью, над его хребтом нависает свод, ноги поджаты под живот. Конь размозжил ему голову, та разлетелась и сгинула в небе.
Ищи голову ягненка, откинь брезент, раздвинь листву и листья на перегное, копни песок, поскреби землю, обшарь кучи камней и синие норы пруда, погрузи свои пальцы в грязь, переверни полные шелка раковины и кувшины. Она, быть может, схвачена льдом, или упала в цистерну, или, меж двух костей, в могилу Жеструа, который помалкивает, который прячется, или в сортире за стульчак, влажная вокруг глаз и ушей, по кольцу в каждой мочке и в носу, арабского ягненка, зеленая от соплей и пожелтевшая, совершенно выцветшая, во рту еще полно клевера, под языком и во впадинах челюстей, ищи голову, которую конь спровадил в ревень, ищи ту, которую проглотила птица.
Над конусами гор летела птица с грузом благовоний и специй. К шее ее была подвешена переметная сума. На лапах блестели перстни из ставшего черным металла. Из клюва падали зерна пшеницы, кукурузы, гречихи, моросили на землю. Из гузна вытекала длинная нить белого шелка, растягивалась по долам и весям, за ней следовали путники верхом на ослах, на спине у них мешок с золотом или бурдюк, наполненный ртутью; из клюва, капля за каплей, стекал свинец, взрывался, соприкасаясь с почвой, заставляя забить новые родники на дороге в пустыне, засаженной рябинами и акациями. Какие-то сады среди деревьев.
Два парня косили дикий мак, и его запах мало-помалу их усыпил, усыпил и звонарей, стражей дракона. Ступая вкрадчиво, сминая листья, обламывая веточки, пыхтя, сопя, посипывая, приближался волк, и шум грозы покрывал его одышку.
Лодки тащили на берег, песок пришепетывал. От поисков уже отказались. Навсегда, навсегда сгинул ребенок для тех, кто его знал. Похотливый конь унес его на спине, перескакивая через пригорки, или Жеструа, в своем мешковатом пальто.
Чуткий к грому, пес не желает есть, гнушается бараньей косточкой, которую только что обнаружил, хотя она в драгоценном убранстве, тронута углем и золотом. Его шерсть встает дыбом, волнуется хребет, стекает, порозовев, слюна.
Жеструа ждет Престера. Тот припаздывает.
~~~
В августе, ты, Жеструа, будешь купаться голышом с ребятами-согодками. Прежде чем нырнуть, вы покроете себя перцем и грязью, не преминете вываляться в золе, в той красной землице, что видна, бывает, по оврагам, в мельчайшей угольной пыли, в курином или гусином помете, зная, что вода смоет любую нечистоту. Кое-кто не преминет изваляется в крапиве, чистотеле и пещерном дегте, но до чего же они изумятся, когда, выйдя из реки, узрят у себя на ногах, руках и животе неизгладимые желтые пятна, в волосах липкие отбросы, растворить которые реке не под силу. Этим придется попрятаться по хибарам, скрести себе кожу гравием и состричь волосы; они будут до смерти грустны, они умрут, их сожрут собаки и напавшие на них волки.
Под водой ты будешь лососем, шея твоя раздуется, руки сникнут. Ты сможешь кусать своих маленьких спутников и хватать их за ногу, чтобы затащить в будоражимые течением кусты, где они с изумлением обнаружат, что член твой бугрится от долгой жизни в неволе и невзгод, постигших тебя с момента ухода. Под водой ты будешь попрыгунчиком-дельфином. Одним мановением хвоста срубишь сваи и проткнешь своим восхитительным носом завесы и сети. Можно будет услышать, как ты, растянувшись на сверкающей на солнце скале, поёшь, и увидеть, как скользишь по скату кровли, исчезаешь в водяной норе.