Страница 12 из 66
Покинув больницу в языках пламени, шагает колонна прокаженных. Жеструа пристроился к ней и запел. Вместе с ними шел ребенок лет пяти, с почти белой кожей, с золотой цепочкой и лентою в волосах.
~~~
Она, барыня, съела маленького мальчика, который принес ей сахар, и теперь плакала. Поймала его за хвост, как лошадку, высосала его, посыпала мукой, и сердечко нежного мальчугана разбилось, развеялось, распространяя такой сладостный, такой знакомый нам аромат. Сначала она взяла у него из рук банку с сахаром, дай-ка, коли принес, я дам тебе другого, куда чернее, он долго тает. Поймала его за ногу, когда он побежал к двери, и он чуть икнул при падении, робко хихикнул, не зная, резон ли смеяться. Она сняла с него ботинки, сказала, что он может поцарапать подковками плиты пола, сдернула картуз, чтобы взглянуть на его прическу, и сочла ее красивой, как бы невзначай разорвала штанишки, с силой потянув за резинку, твоя мать не умеет толком шить и дает тебе плохую одежду из ношеного сукна, наверняка она проводит время, катаясь на велосипеде по лесам и лакомясь в теплой компании вишнями, где бы она ни присела, в смоле найдется немного ее семени, немного духов, помада на краешке чашек, к твоим волосам прилипли отбросы, твоя мать их, должно быть, никогда не мыла, занятая, как всегда, охотой, потом пением и музыкой, всегда обнаженная, чтобы петь и плясать, или в мехах: танцуй со мной, Гамбург, созывая оленей, свиней и уток, она курит, играет с пьяницами в маджонг, и длинные, липкие на концах перья скрещиваются под столом, она питается медом, на лугу, дерется на шпагах, курит не переставая, и пепел осыпается ей на руку, что до любовника, она холит его и лелеет, каждое утро преподносит новый плод из своего обширного сада: в первое воскресенье две-три лопнувшие вишни, в понедельник половинку банана с черными семечками на ложе из шафрана, десять сестер и десять братьев, разделенных лезвием, во вторник щербатую землянику с ярко-красной выемкой, в среду белую смородину, полную безмятежного моря и бородатую, в четверг стручок ванили, словно просмоленный огнем, в пятницу продолговатую грушу с броской черною мушкой, в субботу семь красных райских яблочек, на восьмой день нечищеный миндаль, на девятый серебро в персике, потом ключевую воду в виноградине, все еще подвешенной к ссохшемуся скелету, потом огонь в перце, сперму в мушмуле, кровь в апельсине, на пятнадцатый день половинку граната с половинкой фиги, неравные поверхности, в понедельник, на оловянном блюде, очищенную айву, не грушу и не яблоко, на следующий день, на белой тарелке, зеленый помидор с подкрашенной ниточкой и ржавчиной, потом, в фарфоровом кубке, устрицу в своем озере, хрусталь в четверг, песок в пятницу, камень в субботу, а затем, до конца, осевший пар.
Маленький мальчик, она притянула его за хвост, сдернула с него скудное сукнецо, сложила на подлокотник кресла или забросила на люстру. Малыш, чижик мой. И чижик постанывал, его руки ловили пчел.
~~~
Через выходящую прямо на поток низенькую дверь Жеструа выбрался из свинарника, куда был выдворен за то, что так хорошо изображал елды и щели львиной пастью, белые болты, фиолетовые вульвы с гребнем черных перьев, стрелы с вздутыми кончиками, гневные головы, розы и слезы, мохнатый рогоз, гнездышко в меху, львиный зев и гладиолусы и суровые коричневые бутоны, все цветы, наляпанные по штукатурке на стенах хлевов, пользуясь пятнами сырости, чтобы запечатлеть хлещущую мапофью и рассеиваемое семя, переливающееся через край масло и ракушку вверх тормашками там, где спина теряет свое имя, молодых людей, писающих, задрав в воздух ягодицы, — со знанием дела — на стенах, а также на стволах деревьев, на скалах, грудах кирпичей, на шкурах свиней, красно-пегих коров и безрогих волов, на свешивающихся с балконов простынях, мелом, черным сланцем, углем, кистью, коли он унес принадлежности Конспюата: бадейку, банки и шпатели, тряпки и спецовку, и голубым или коричневым пальцем, что блестит, но розой не пахнет.
Он высморкался в длинный черный клин вымпела и вытер нос гусиным пухом. Сложив свои живописные принадлежности в деревянную лохань, вошел в воду. За ивы цеплялся мусор последнего паводка. По течению полоскалось розовое, вконец выцветшее отрепье, хрупкий ремешок интимной одежды, проглоченной и потом сблеванной гигантским угрем, кляп или повязка.
Жеструа, который был никому не мил, шагал по прибрежной грязи, не проламывая корку; крысы, лишь хвосты которых были ему видны, без устали трудились над возведением земляной насыпи, над котлованом, постройкой, росписью, клали кладку и перекрывали крышу, гипс на усах.
Он вошел в русло потока и поплыл по вольной воде, пока не добрался до другого, грязного, сплошь в камышах, берега.
Лодочники с накидной сетью в руках поносили его, швыряли тухлой рыбой и плавучим калом, ты сдохнешь завтра, грязный вогул, и мы так распахнем тебе пасть щучьим зевником, что покажется, будто ты под ударами наших хлыстов и острог смеешься, мы прокачаем тебе сердце и мозги и станем дергать твои нервы словно перепутанные бечевки, ты грязен как земля, которой кормишься, слизь твоей матери до сих пор липнет помоями к твоим волосам, ты сдохнешь завтра, будь уверен, вчера мы слопали твою козочку, тебе известно, что у нее была перченая щелочка и смачные сосцы? Мы ее так пропердолили, что тебе она уже ни к чему, да и козлы бежали ее, так она пропиталась твоим запахом, твоей желтушной горелой серой, ты бы лучше следил за своим ребенком, мыл бы ее, причесывал, кормил, чтобы она не ходила в наши сады на потраву отборных листьев с деревьев и почек, научил бы ее читать и считать, теперь, по твоей вине, от нее ничего не осталось, рожки мы растерли жерновами в порошок, будь спокоен, даже если ускользнешь от нас, все равно завтра сдохнешь, и мы вытянем твою печень через жопу, крысья крев! уж как-нибудь тебя да откупорим.
Изо ртов у них стекала желчь, слюнявила блузы, увлажняла полотно. Они пережрали жирного угря и от ярости выблевали его с головы до хвоста на гадючий лук, на грязную воду. Плывя быстрыми саженками, Жеструа уткнулся животом в ил. Он высморкался в лист бузины и вытер нос сухой травою. Незаметно подплывшая лодка врезалась длинным форштевнем ему прямо в копчик, вышвырнула на верхушку ольхи, где, прежде чем отправиться дальше, он решил высушить одежду. Рядом резвились зверушки.
Коренастый ребенок, который примостился у нее на спине, держась за косы и обмотав ими свои запястья, по-прежнему цеплялся за мать, когда она, спасаясь от волков, взобралась на дерево. Тщедушного ребенка, которого она держала на руках, спящего ребенка ей пришлось оставить у ствола, и он долго плакал, когда волки, смеясь, собрались вокруг него, рыжие, черные, зеленые и белые, их длинные морды готовы щекотать и лизать. Не откладывая, они возвели шатер с трубою, соорудили очаг, разожгли огонь, разложили вокруг толстые медвежьи и львиные шкуры и позвали ребенка спать вместе с ними.
Всю ночь среди деревьев поднимался белый дым, от него, будоража голубей, кашляли мать и сын, разносился смех и песни, голос тщедушного ребенка подхватывал припев. Приятно пахло мясом.
Поутру они отбыли. И с ними ребенок с цветной шляпой на голове, украшенной по цепочке дюжиной клювов клестов. Он ехал верхом на пегой лошадке с длинной, очень длинной, расчесанной на загляденье гривой и заплетенным хвостом. На нем был изящный камзол с ажурным воротником и тонкое трико, одна нога зеленая, другая белая, в кожаных стременах — туфли почти без подошв с острыми носами. Волки обрезали ему волосы и наверняка надушили, ибо на медвяный запах слеталась уйма мух, он отгонял и рубил их длинным клинком. Изумленные пчелы преследовали воров.
Орава мчалась к горе.
Тем временем муравьи взобрались по стволу и заполонили ветви. Матери и сыну предстояло быть съеденными. Насекомые уже их раздели, оставив термитам лен и кожу, на траву упали отгрызенные ногти и ресницы.