Страница 11 из 66
Победитель поцеловал побежденного и был удивлен тому, что вспрыснутая в покоренный рот слюна была тут же проглочена, а не выплюнута, как можно было бы ожидать, а поцелуй продолжался, пока победитель, чувствуя, как вокруг его шеи переплетаются руки и пальцы ласкают ему затылок, резко не отстранился, с пунцовыми ушами. Желтый саламандр обнаружил в прильнувших к его губам устах такой изысканный вкус, он втянул его вместе со слюной, втянул так сильно, что всосал и приставшую к миндалинам соплю, опустошил от их семени носовые пазухи; кровь начала подниматься в легких вместе с дыханием. Желтый саламандр заставлял синего дышать, задыхаться, стонать, сипеть, вдыхать и выдыхать для него, заставил его задохнуться и задушил. Потом от счастья повалился в уже высокую, в цветах, траву, увидел в банке червей, длинных-длинных, красных-красных, и их высосал, членик за члеником раздавил, сплюнул, вернулся к отрыгнутому, сглотнул, как научил его дрозд, крохотные кишки.
Его звали Милле. Гремучая змея — его прозвище, его эмблема. Палка — излюбленное оружие. Вода — живая мать.
Влюбленный Жеструа остался, дабы не заснуть, стоять в комнате своей любви на одной ноге и, чтобы не обрести в сей позе удобного равновесия, подложил под ступню гальку, размером и формою схожую с маленькой дыней. Из-за этого ему, чтобы не упасть, приходилось все время быть начеку. Как цапля, что носит на шее желтую суму, цапля, что рыбачит, а рыбы снуют, кружат вокруг ее ноги словно мелкая сеть, пальцы скрыты под тиной, их щекочут пиявки. Журавль, маячащий на вершине горы.
Он чихает и падает, карабкается обратно на свой валун. Его грозится сбросить ветер, его отягчает дождь, лижет, поднимая невезучую морду, пес и прижимается к его лодыжке, на плечи ему вспрыгивает козочка, пытаясь дотянуться до свисающей ветки вишни, всей в цветах и почках, пролетают чайки и сплевывают длинные белые капли, нагруженные голубым семечком или крупицей угля, налетают шершни, жалят в грудь и горло, прокусывают прыщи, домохозяйки приходят опустошить у него под носом свои помойные ведра, лучники целят в сердце, но промахиваются, голуби обливают грязью, его беспощадная любовь погружает ему в живот прямо под пупком два пальца, давит у него на башке яйца, на костяном черепе, святой голове, потом фотографирует его этаким расщепленным столбиком.
Он чихает и падает во второй раз, карабкается обратно на свою гору, раненый и усталый. Кровянит колено, нос тоже. Холодно, но рубашка позабыта на кровати в комнате его любви, шелк был бы ему куда как приятен.
Но Жеструа не углядел двумястами дремлющими глазами, как, в черных штанах, приближается к нему сабленосец. И ему отсекли голову. Она покатилась по траве, упала в яму. В его доме нашли перед тем останки исчезнувшего ребенка, ноги, голову среди костей, белое ухо с черным наростом в форме меньшего уха. Нельзя хранить у себя такое.
Мертвый Жеструа работал в саду. За его трудолюбие садовники дали ему венок. Вместе с цветами сплели они кишащие пауками водоросли в зеленых и голубых перьях, пропахших курятником. И вот Жеструа, владыка равнины, вод и воздуха, впредь посещал кабинет из фаянса, где хозяином было небо. В горшке пребудут его испражнения, лучшее в нем, на стенах заблестит его пот: танцуют дельфины в просторной ванной, летают вокруг древа в цвету голубки, кружат змеи в ночном облачении, тянутся среди испарений стебли, опадает белый пепел, пасутся влюбленные в соль овечки, скачут нежные козочки, воркуют горлицы-светелки, проходят полные семенем ночи, питаются сахаром муравьи, обмазываются медом ребятишки, полны бочки из бука, кровати сооружены из камня, горы и могилы из мела, крепости из соломы и бумаги, дома из земли, розовая мебель из пыли, одежда на пахе на нарисованной от руки одежде, солнца на разрисованных стягах, цапли над водами, тяжелые аисты, черные как земля, белые как облака, тени. Закончив стихотворение, Жеструа поднимался, ополаскивал свою щель, закрывал за собой дверь и снова принимался за работу, обезглавливал повилику, пробившуюся между бураками, разбивал сапкой содеянную солнцем корку. Крестьяне подходили к нему без опаски, хлопали по плечу или спине, обнимали, щипали за зад. Он переносил тяжелые тюки опиума, мешки с рисом или орехами среди туч комаров. Его коже, коже ящерицы, нипочем были уколы и укусы. Он не пил и не ел, а ночью работал без света факела.
Мертвым позвал Жеструа свою мать, и та пришла, чтобы со стонами возлечь на него крохотными грудками. И отросла его голова, и вернулся Жеструа к жизни. С тех пор работа ему опротивела. Невмоготу стало тягать тачку. Он вновь отправился в путь, вышел из деревни и направился в пропахший кособокими грибами лес.
Теперь Жеструа разглядел и дом, скрытый под листом каштана. Единственный вход был накрепко закрыт толстой красной дверью из узловатого дерева, в замочную скважину изнутри вставлен ключ. Жеструа подцепил крохотный вертлюг тонкими плоскогубцами и повернул его дважды, почти бесшумно отъехала задвижка.
Внутри блестели кисти и краски; застыл плавленный некогда воск. Кому как не Жеструа узнать дом своего друга Сари Конспюата, за много лет до него отправившегося по дорогам Европы, какою ее описывала книга, книга, которую он потерял не сегодня и не вчера, положив где-то на камень, рядом со своей сумою. Что до яблок, он нашел их семечки, но от книги — ни одного обрывка. Конспюат ушел, жилье пустовало. В раковине прозрачная рыбья чешуя и ярко-красный порошок на растрескавшемся известняке: до чего плоска земля! не рисуй ее больше, скреби ее, выедай, налей в ее полости воду, лучше же — ртуть, воткни колышки, проложи борозды, посади порей и орешник, распиши ее, разгреби, прополи и засей, утопчи и обдуй огромными мехами, овей, увлажни и высуши ветром.
Погреб обернулся другим домом, со стенами из позеленевшего соленого камня. Здесь плакали, но рыдания никогда не поднимались к небу, скорей разливались. Дети потеряли котика и медвежонка, за то, что отправились играть под дождем, были биты две малышки, получил затрещину паренек с пораненным коленом, ангелочек был болен, дочурка свалилась с велосипеда, велосипед сломался, мальчуган завшивел, две сестры поссорились, пес кусался, пошел ко дну воздушный змей, на шляпу какнула птичка, замарала кружева, пропал зонтик, стрекала крапива, в меде схоронилась оса, кольцо закатилось в мышиную норку, кончился рис, не было миндаля, соты раздавлены, не было больше рта, чтоб кусать, царила скука, брат был мертв, он готовился к смерти, она чувствовала, что умирает, и не знала почему, в воздухе слишком много аромата, где же ты, бесконечная зима, первой после свадьбы весной немочь печени, внутренности докучают… твоя медаль у меня на языке, твои ракушки в моей руке, тонкий кинжал в моих маленьких деревянных ножнах, сани, снежный наст и крупитчатый снег, верните мне мои краски.
Крепко обвязав голову платком, лента за ухом, Жеструа сбежал, залез, цепляясь за чешуйки коры пальцами ног, на дерево.
В измельченный малахит обмакнула она свое платье, вот почему оно на ваш взгляд такого красивого зеленого цвета, с тенями и отблесками, потом отряхнула. По ветру испарением над рекой разнеслась пыльца.
В майской ливрее играла она с пчелами, с пауками и мухами, у самого пруда, гусиного лужка, ее лебяжья канавка отражалась в водной глади припорошенной. Коричневый палец Жеструа вытер о траву, кровоточащую елду спрятал в штаны, и снова завязал даме повязку, пропустив полотно вокруг ляжек, между ног и на талии, и опустил подол платья. Его козочка совсем его зализала, мошонка просто разрывалась, хотелось провалиться сквозь землю.
Все деревья искорежила, карабкаясь в гору, жимолость, парни были горбаты, девушки не могли скрыть кривизну грудной клетки, раздвоенные копытом ступни в деревянных башмаках, бугристые пальцы и кривые зубы. Не спите больше в одной постели с родителями. На жгуты навивались змеи, обратив к Жеструа красивые жемчужно-серые глаза. С гроздей свисали птицы, поклевывая перченые цветы, они прорвали сети и рассеяли пыль.