Страница 15 из 66
~~~
В ноябре разверещались свиньи. Жеструа, свинопас в короткой подпоясанной одежке, швырял свою палку в ветви дуба, и на лесную подстилку падал дождь желудей. Свиньи спешили сожрать падучее злато. По их глазам и ушам было видно, что они счастливы. Время от времени Жеструа их задирал, бросая в них камень или деревяшку, но они были слишком заняты, чтобы толком это заметить, да и шкурой наделены слишком толстой. Жеструа любил взгромоздиться им на спину и их пришпорить.
Они сжирали все, что упало, и требовали еще, хрюкая и клацая зубами вокруг свинопаса, который ударами шпаги наставлял их на обратный путь в хлев, но мог преуспеть в том, только пообещав, положа руку на сердце, подобное пропитание и назавтра, а в придачу — сладости, вроде орехов, лесных и грецких, грибов, меда, свежатинку: цыпленка там или крольчонка. Они хором требовали фруктов, рыбы и дичи. Им бы вкушать нектар.
Верещали мускусные свиньи.
Тахина и ее брат шагали среди лесной поросли. И увидели, как Жеструа снюхивается со свиньями.
Одна разводила голубей, другой — соколов да ястребов. В их спорах не случалось перемирий. Когда горел соколиный двор, голубятню наводнили хищники. Девушке пришлось учиться стрелять из лука и ладить ловушки. Юноше — оплакивать трупы своих птиц.
О Жеструа дети сказали мне, что он продавал свиньям свою сперму, спал с их матками и черными кобылами, засыпал с ягнятами, купался с крысами, что у него не было ни пупка, ни сосков, что в конце концов он ослеп, что спал в яме, не догадываясь, что это могила, что не умел плакать и разучился, если его ранили, вскрикивать, что он ел маленьких девочек, сварив их с чабрецом и диким майораном, что в конце, в последние дни, голова не держалась у него на плечах и сквозь кожу виднелось сердце и даже крохотное древо жизни позади головы, что в конце, в последние три дня, с ним уже невозможно было играть, что, наконец, пришлось-таки отрубить ему голову, что тело его бросили в кузов грузовика, который катил не то на север, не то на запад, что они ничуть об этом не жалеют.
~~~
Престер, водитель грузовика, подышал Жеструа на глаза, и Жеструа пришел в себя, забрался в кузов и улегся там на груду камней. На трассе грузовик давил баранов и коз, им не хватало времени закричать, но, прежде чем умереть, они долго стонали. Престер распевал у себя в кабине. Жеструа спал, изболевший, полумертвый, чумной, пупком наружу. Сквозь дыры в размахае виднелась почерневшая плоть. Его пальцы без ногтей ласкали гальку, меньше шума, меньше толчков, голова моя в прохладной воде… Позади машины бежал, разбуженный рывком, огромный баран, его веревка попала в ступицу колеса, спотыкался, падал, дробя свои тяжелые рога о гравий, вскакивал и бежал дальше. Никогда еще он не бегал так быстро. Когда веревка лопнула, он был уже мертв.
Престер не видит баранов. Престер не видит идущих по воду женщин. Престер не видит ни неба, ни полегшей под ветром травы, ни стаек гусей, которым ветер ерошит и выдирает перья. Его слепит солнце. Он курит сигары, которые тушит о ветровое стекло и выбрасывает себе за спину.
Из-под фуражки Престера выбивается длинная лента, складываются на ней в слова черные буквы и синие рисунки. В Китае на улицах мертвецы, рушится крыша храма. Велосипедисты и авиаторы кутаются от холода. Эскимосы с магнитного полюса шагают к весенней не по времени Бухте со своими каяками на нартах, со своими украшениями и куклами. Огромная рыбина съела всех лососей, и моржи ушли. Мы курим красный табак, и мы счастливей других. На самом краю земли плющится солнце.
Добравшись до железной дороги, они увидели, как поверх неподвижных вагонов бежит медведь и жир перекатывается у него под мехом. Жеструа никогда, по его словам, не видел бурого медведя, ему захотелось поймать его, чтобы забрать с собой и ласкать. Но Престер рассердился: и что же ты будешь делать с медведем под одеялом? знаешь ли ты, что он может тебя укусить, оттяпать руку? Не знаю животного похотливее и вероломнее, он заберет у тебя весь мед и при первой возможности исчезнет, он как никто умеет петь и играть на флейте, но только когда ему хочется, он ленив и вонюч, крадет по кастрюлям, он подстрекатель и кровосмеситель, сам не свой до хмельного, конопли да мака, он разносит всяческих паразитов, он лжет, ломает комедию, мухлюет, мародерствует, он в избытке душится мускусом, он может убить, выкапывает трупы, чтобы их осквернить, мастурбирует, сосет себя и глотает свою же сперму, он любит лепить свои испражнения и со смаком их пожирает, ест тухлятину и грибы, он холерик и содомит.
Не слушая предостережений машиниста, Жеструа привел медведя к себе в купе и ссудил ему красивую пижаму в звездах. Пока поезд спускался по склону с горы, Жеструа и медведь жарили себе миндаль. Престер дулся на своем паровозе.
Пересекая лес, они увидели вооруженного секирой, готового на все человека в замызганном кровью домашних птиц кителе, он исподволь примерялся к ребенку, который мог быть его сыном. Искатель золота устал, ему досаждал юный сын. Хотелось отрубить сыну голову, но он не знал, как за это взяться, у ребенка были красные глаза и белые ломкие волосы, он никогда не бегал, поскольку у него не было ни мяча, ни воздушного змея. Как убить ребенка? Как убить ребенка, который не перестает разговаривать, расточает поцелуи — в лоб, в щеки, в губы, в пальцы, ногти, ладони, запястья, глаза, сапоги, шляпу, рукавицы, даже в лезвие секиры? Как убить ребенка, который пишет? В какой момент ударить? Как завлечь его на плаху, какими словами, какими жестами? Может, позвать его по имени? А если имени нет, не нужно ли его сначала дать, чтобы потом позвать? Следует ли кричать или негромко предложить ему положить голову на облепленный окровавленными перьями пень? Не должен ли я надеть на него венок? Или поцеловать, прежде чем снести голову? Спустя десять лет он так и не решил. И все же его понукала жена.
Из крепости ускользнула девица, уплыла подо льдом, захватив с собой знамя. Долго можно было следить взглядом за белым силуэтом с пурпурным шлейфом. Длинные стрелы лучников ломались о ледяной покров озера. Пушечные ядра падали всякий раз слишком поздно. На другом берегу солдаты, которые ждали ее, чтобы отогреть, захотели ее поджарить. Сначала, словно настоящая саламандра, она позволила языкам пламени облизать себя, потом пожрала все угли и удивленных солдат. Завернувшись в стяг, юная смуглянка продолжала путь среди елей в сопровождении волков, лошадей и оленей.
Перед входом в какую-то пещеру они увидели музыкантов, один играл на виоле, другой на лютне, пытавшихся приручить скрестившего на груди руки голого ребенка, он слушал их вполуха, то сидя на деревянном стульчике, то взобравшись на табуретку, чтобы погладить прицепившихся к своду летучих мышей, то попивая розовое молоко из большой плошки, которую, казалось, с трудом удерживает своими ручонками. Его пухлые пальцы стягивали всевозможные перстни и кольца.
Скажи, кто из нас двоих лучше играет? спрашивал тот, что с виолой. Можешь сказать, какой звук милее твоим ушам? добавлял тот, что с лютней. Послушай мою виолу и пение, говорил первый, и получишь себе на ноги и на пупок эти духи, эти поцелуи, и пожалуй мне ночь. Если ты не даруешь мне ночь, я проткну тебя шпагой, вот видишь, этой красивой шпагой, говорил другой.
Дальше, на плоской крыше, рядом с отягощенным плодами деревом, отец в тюрбане подпаивал своего сына, и тот притворялся, что глотает, а сам сплевывал водку. И напился отец.
Поезд переехал полу одежд какого-то старца, который собирал по откосу шелковицу. Он швырнул им в лицо перец, содержимое склянки, и погрозил блескучим садовым ножом, прочертив пальцем на бороде изящную священную загогулину, потом плюнул как мог в свой позеленевший букциниум [4], наполнив его желчью, взобрался на вершину холма, чтобы швырнуть в них гнилыми яблоками и колючими облатками каштанов. Когда он, обуздав гнев, сообразил натянуть лук, было уже слишком поздно, его стрелы едва долетали до последних вагонов. Тогда он повалился на задницу и принялся кочка за кочкой вырывать дерн. Бараны его разбежались, собаки погнались за ягнятами, свиньи жрали зерно, струившееся из лопнувших мешков, и страницы книг, которые отыскали под обломками.
4
Спиралевидная металлическая труба, исполнявшая роль горна в римской армии.