Страница 24 из 81
Ну, если ведущий мне был не знаком, то сидящий рядом… Я протер глаза. Павел Васильевич Иршанов, наш слесарь. Пашка Дай-рупь, как его звали за глаза. Вот это до.
— Итак, Павел Васильевич, — голос ведущего был тихим и приятным, словно бархатным, — наконец-то вы в нашей студии. Надеюсь, вы помните наши правила? Вам дается 5 минут и полная свобода слова, а потом зрители смогут задать вопросы.
— Да… помню.
Судя по выражению лица, идея с вопросами зрителей пришлась Павлу Васильевичу не по душе. Но выбора не было — ток-шоу все же. Свои правила и законы.
— Ваше время пошло! — дал отмашку ведущий.
И нашего дорогого Дай-рупь как будто прорвало. Слова лились полноводной рекой, куда там Ниагаре или Амазонке! А ведь когда объясняет — чего там сломалось и почему сразу починить нельзя, — так два слова с трудом связывает. А тут…
И мне досталось в общем потоке.
«…И жилец из 85-й все время „воспитательную работу“ проводит: там не кури, тут не топчи. Я ему не балетная барышня, я мастер, и у меня свои подходы. И жаловаться горазд — день без душа пережить не может!»
Помню я эту «починку душа». Три дня по коридору вилась дорожка удивительно грязных следов (словно Дай-рупь специально до этого в грязи танцевал), в ванной дымовая завеса, хоть топор вешай, и полная неизвестность с душем, который тек не переставая.
Что творилось после того, как Дай-рупь умолк — не помню. Постепенно голос Павла Васильевича становился все тише, все удаленнее. Его очертания, как и очертания ведущего, студии, стали расплываться, исчезать. Последнее, что я услышал, была фраза:
— А завтра мы пригласим в эту студию нового участника. Вихрева Олега Геннадьевича.
Я помню, проваливаясь в мягкую уютную полутьму, что даже удивиться не смог. Надо же — зовут так же, как и меня.
Сны мне не снились… хотя, может, их просто забыл. Проснулся в постели, как и водится, от звонка электронного будильника. Как из кухни до кровати добрался — непонятно. Да и неважно.
Весь день прошел в смутном ожидании. Конечно — возможно, мне это просто приснилось, но почему-то в это верилось мало. С другой стороны, это мог быть мой однофамилец-тезка… полный… дурак… я… Потому как прекрасно понимаю, что шансов на это очень и очень мало. Ничтожно. Микроскопически. Работал я «спустя рукава», чуть крупный дефект не прозевал. И все думал, думал, думал…
А Дай-рупь встретился после работы в магазине. Причем паче чаяния он вежливо поздоровался, осведомился о состоянии душа и пообещал зайти с профилактикой через пару дней.
— Вы не серчайте на меня, Олег Геннадьевич. Работа нервная, с людями, а люди у нас сами знаете, какие бывают. Как эти…. Как чудовища морские, во… Лохнесские эти… вурадалаки… или хто там плавает в болоте ихнем?!
Я, естественно, вежливо ответил в стиле «да что вы, все совершенно замечательно» и поблагодарил за беспокойство о многострадальном душе. Про съемки так и не спросил. Наглости не хватило.
Часы показывали половину первого. Пора. Я неуверенно взял пульт в руки, чуть помедлил, но все же включил телевизор. На том самом канале кроме привычных «черных мошек» ничего не было. Совсем. Чего и следовало ожидать…. В общем-то. Но почему-то стало очень грустно и немного тоскливо. Только сейчас я понял, что все же очень надеялся на чудо. Потому как мало чудес осталось на свете. До безобразия мало.
Тяжело вздохнув, я повернулся назад и… столкнулся глазами с тем самым парнем-ведущим. Уже знакомая студия готовилась к съемкам передачи. Суетились техники с камерами, какая-то женщина несла внушительного вида коробку. Невысокий человечек, похожий немного на французского комика Луи де Фюнеса, раскладывал на столе какие-то бумаги.
А Ведущий просто сидел на мягком диванчике и курил. Нога на ногу, темно-синий пиджак расстегнут, галстук висит неровно.
— Не волнуйтесь, Олег Геннадьевич, героем нашей передачи будете не вы.
— Как?! Но… я же слышал…
— Вы слышали только то, — спокойным голосом ответил Ведущий, — что предназначалось только вам.
— То есть…
— То есть информация была весьма и весьма конфиденциальной. Только для меня и вас.
— Вы… кто? — банальность сорвалась с языка будто сама собой.
— Мы? — он затянулся и выпустил тоненькую струйки дыма, — сложно объяснить. И, наверно, не нужно. Главное, что вам надо знать… давай на ты? Да? Вот и славненько… главное, что тебе нужно знать, что мы не причиняем никому зла и действуем бескорыстно.
— Так не бывает, — освоившись немного, я стал чувствовать себя увереннее, — корысть есть всегда. Любой человек всегда имеет корысть. Без этого нельзя.
— Это если человек, — загадочно произнес Ведущий.
Смысл сказанного дошел не сразу, зато когда дошел… Будто воздух кончился и слова разбежались куда-то. Я сдавленно вздохнул, а он посмотрел на меня с легкой иронией. Словно на маленького мальчика, которому муха слоном померещилась.
— Успокойтесь, лично я — человек, и ничто человеческое мне не чуждо.
На какой-то промежуток времени вдруг появилось такое чувство, что мое тело мне не подчиняется. Дыхание нормализовалось, и оно (тело то есть) присело на диванчик, рядом с собеседником. А я сам был словно «бесплатным довеском». Но чувство быстро исчезло, тело снова подчинялось беспрекословно.
— Так-то лучше. А теперь — поговорим.
Разговор вышел коротким, но весьма информативным. За считанные минуты узнал, что встретился с представителями некой «научной группы», целью которой стала безвозмездная помощь таким, как я. Потому как, мол, «чем меньше будет невысыпающихся, тем меньше будет общий фон нервной нагрузки, и мир станет лучше». Невероятно, но почему-то верилось. Что может быть лучше, чем спокойный, уравновешенный мир?!
— И что, — я оглянулся на сцену, на пустующие кресла, — мне нужно будет сесть туда и что-то рассказать?
— Нет. Не надо. Мы все решим здесь.
— Прямо здесь?
— Да! — он бросил мне в руки маленький хрустальный шарик, — загляните в него.
Сперва он был просто прозрачным. Но потом… Нет, поверхность не помутнела. Просто внутри появилась картинка. Как будто кино включили. Комната, а точнее ее кусочек. Открытое окно, и около него обеденный стол. А на столе, в простой стеклянной вазе, букет пышных георгинов, явно свежесрезанных. На столе постелена белая скатерть с бахромой из кисточек по низу. Чуть поодаль от цветов — тарелка с нарезанными яблоками…
Эх, георгины, георгины…
Помнил я прекрасно и цветы эти, и стол этот, и комнату. И человека тоже помнил. Только давно это было. Тогда я еще думал, что могу стать семейным человеком, простым и обычным. Ан не смог. Не сложилось у нас с ней тогда. А букет этот злосчастный был одним из тех камушков, что испортили нашу дорогу.
— Не одним, — голос раздался вроде из ниоткуда, — а первым и главным. Вспомни. Именно из-за него ты начал подозревать, сомневаться, не доверять.
— Возможно, — мой голос был вялым и слабым, — но… букет.
— Она ведь объясняла… вернее, пыталась, — голос извне был настойчивым и суровым, — но ведь ты же не захотел…
— Потому…
— Потому что ревновал, знаю. Но у любого обвиняемого есть право на защиту, есть право на смягчающие обстоятельства…. На оправдания. Ты не дал ей этого права тогда. Значит — оно появится теперь.
Слова, как заклинания, прорезали воздух. Они будто разорвали реальность и бросили меня туда, в тот день и в тот час. Хотя нет, не в тот час, а на несколько часов раньше…
— …Ну что ты, мама, ну не надо!
— Надо, голубушка, надо. А что? Цветы не по нраву, что ли? Сама растила в саду.
— Замечательные цветы…
— Вот и не шуми, раз замечательные-то. И вазу быстро неси… синюю, не эту страхомудь, прости Господи. И где ее тока отец твой выискал?! Человек культурный придет, надо же по-людски…
Я не краснел с самого детства. С тех пор, как был пойман в ванной за разглядыванием большого анатомического атласа. А сейчас вот почти физически ощутил, как по лицу ползет пурпурная волна, заполняя собой все. А ведь она говорила. Сразу же, как пришел. А я тогда еще подумал — с чего это мама ей цветы дарит? Женщина женщине, да еще и мать дочери. Ан вот как все вышло. Знал ведь, что вероятная теща давно уже живет в домике на садовом участке. Знал, что цветоводством увлекается. Все знал. Знал.