Страница 26 из 54
Пока Билл выпивал, Абсурд слонялся где-то рядом, но, когда стакан опустел и с глухим стуком был водворен на картонную подставку, его и след простыл. Билл представил, как тот идет по прохладным коридорам старого, сложенного из гранита отеля, словно карманная, бюджетная версия помещика. Он нетерпеливо позвонил в маленький звонок — и рыжие усы немедленно появились, точно напротив него, поднявшись из подвала, словно волосистый флаг сопротивления.
— Сэр? — раздалось из-за усов.
— Сколько? — парировал Билл.
— С вас... — Он повернулся к кассовому аппарату и взял аккорд. — Четыре фунта и семьдесят восемь пенсов.
Пока Билл боролся с джинсами, выуживая деньги, Абсурд достал — непонятно откуда — отпечатанную карточку. Ее он вручил Биллу в обмен на деньги и сказал:
— Вы ведь не против заполнить эту анкету? Это своего рода исследование, которое мы тут проводим — понимаете, маркетинг и все такое, пытаемся понять, кто такие наши посетители... — Голос его постепенно затих.
Билл взглянул на карточку: «Где вы впервые услышали о нас? 1. В СМИ; 2. От знакомых; 3. Посещение входило в комплексную туристическую путевку...»
— Разумеется, — сказал он безумному отельеру. — Но, если не возражаете, я ее заполню и отправлю потом — сейчас я немного спешу.
— Ничего страшного — вот конверт с обратным адресом, так будет проще.
Идя по парковке к машине, Билл смял карточку и конверт и бросил их в удачно подвернувшуюся корзину. Он также позволил себе едко рассмеяться — мысль, что это изолированное заведение хоть когда-нибудь привлечет кого-то, кроме проезжающих мимо автомобилистов да редких группок любителей охоты, рыбалки и алкоголя, казалась такой же дурацкой, как и ярко-рыжие усы.
Бьющие ему в спину порывы ветра усилили ощущение того, насколько далеко располагался Либстер от чего бы то ни было - за исключением Северного моря. Билл снял куртку и бросил на заднее сиденье. Затем сел за руль. Воткнул ключ в зажигание, повернул, и машина ожила, пульсируя и мурлыкая. Пискнула магнитола, и заиграл Джон Кейдж. Расслабленно поведя рукой, Билл развернул седан на сто восемьдесят градусов и снова выехал на дорогу А9, в этот раз направляясь на юг.
Весь следующий час, до того момента, когда он заметил автостопщика, Билл гнал на полной скорости. От либстерского бармена, да и ото всей обстановки паба, остался какой-то неприятный осадок. Плюс ощущение, что летящая на юг машина, взбираясь на горки и ухая вниз, несла Билла из недопродуманного мира в мир слишком тщательно продуманный, зацементированный в банальности общих мест.
Не то чтобы это сделалось заметно: дорога по-прежнему вихляла и подпрыгивала каждые несколько ярдов, поднимаясь на пять, а то и больше градусов. В туман или в дождь — а тут обычно так и бывало — шоссе А9 было просто явно опасным, но, лишенное серого покрова, выглядело почти игривым. Так думал Билл, вписываясь в один поворот за другим.
В дождь почти нет возможности обогнать даже легковую машину, не говоря уже о громыхающих грузовиках, следующих по своему маршруту на самый север; а их здесь было много. Застрянь за одним из них, и на дорогу уйдет гораздо больше времени. Чуть ли не вдвое больше. Даже в ясную погоду единственный способ обогнать их караван — они обычно перемещаются естественно сформировавшимися стаями, на равном расстоянии друг от друга — разогнаться где-то до девяноста на прямом участке, а затем танцевать, виляя между встречными машинами и грузовиками.
Этот нырок в разверстый череп Британии будоражил кровь. Миль через двадцать перед Биллом предстал потрясающий вид на залив Мори и Грампианские горы за ним. Горы раздвигали землю, море и небо с беззаботным величием; их пики — ослепительно белые, их склоны — укутанные белым, синим и голубым. Не то чтобы он смотрел на них — он смотрел на дорогу, выхватывая бегающими глазами осколки пейзажа: от спидометра к шоссе, к зеркалу заднего вида, от него - к боковым зеркалам, и обратно, снова и снова, и каждый взгляд сопровождался резким поворотом головы, словно он стал каким-то механическим хасидом, молящимся на ходу.
В каком-то смысле Билл и вправду молился. Концентрируясь на торможении и ускорении, балансируя на разных скоростях между жизнью и смертью — и своей, и чужой — он наконец достиг дхармического состояния, к которому стремился все утро: он абсорбировался в сам факт вождения точно так же, как его тело абсорбировалось в ткань автомобиля; биомеханическое единство, превратившее глаза в лобовое стекло, ноги — в колеса, турбокомпрессор — в выбрасывающие адреналин надпочечники. Или наоборот?
Воспоминания переплетались с пейзажем, а затем всю массу впечатлений обтесывала и лепила музыка, лившаяся из всех четырех углов салона, чтобы затем быть расплющенной мантрой импульсивности. Прошлая ночь в пабе — местный доктор, Бом, пьяный в стельку — брешущий о чудесных лекарствах от алкоголизма — западноафриканские ритуалы с психоделическими наркотиками, мистическая лабуда - дорога домой, с порывистым ветром и дождем, полосовавшим его лоб и щеки. Сейчас, впереди, на дороге, возможность для обгона, медленно едущий «форд-сьерра», перед ним — два грузовика и еще две машины чуть дальше, идут где-то под шестьдесят — минимум семьсот метров до следующего поворота. За предыдущим поворотом скрывался вид на отрезок открытой дороги, но что впереди? Подсчитаем. Одна, две, три секунды. Рискнем. Посмотреть в зеркало заднего вида. Погнали! Газ в пол, руки сжимают руль, спина вжата в сиденье. Запах кожи. Смутное осознание доносящихся океанических аккордов - возможно, Рихард Штраус. Тиканье индикатора. Мимо «форда». Мимо первого грузовика. Скорость до восьмидесяти. Погнали! Рычаг на третью передачу. Уже восемьдесят, приближаемся к покачивающемуся заду второго грузовика. Тввою ммать! Машина. Теперь она в сотне метров. Движемся быстро. Смертельно быстро. Проверить боковое зеркало. Напрячь амортизаторы. Скользнуть между двумя грузовиками. Попасть под расстрел гудков и мигание фар. Затем — бах! Выскользнуть обратно. Две сотни до поворота — что дальше, не видно, только зеленые кочки, серо-зеленая стена, ярко выделяющаяся черно-белая корова — держать третью передачу, добавить газу... восемьдесят... девяносто... сотня. Осталось пятьдесят метров, и второй грузовик обойден, брошен, оставлен позади — как дерьмо в сортире придорожной заправки. Оставлен позади как прошлое, как поражение, как сожаление. Билл испытал восхитительное чувство свободы, чувство освобождения, обманув смерть и выскользнув из мрачной гравитации тупых грузовиков. Он чувствовал это десять раз между Боргом и Хелмсдейлом, пятнадцать — между Хелмсдейлом и Брора, а затем все чаще и чаще, поскольку дорога развернулась, а холмы отползли от нее, дав ей струиться и извиваться, а не вилять и круто поворачивать.
Лэнгвелл-хауз, готический дом на холме, видневшийся, пока он пробирался сквозь Берридейл, как на картинке — замок Данробин, мимо ворот которого он проехал, оказавшись на пустынной главной улице Гол- спи. И солнце все еще садилось, и дорога все еще сияла в его лучах, и Билл все еще думал — или думал, что думал — ни о чем. Мимо «Горского центра вязаной одежды». Сколько свитеров купил Билл за свою жизнь, поддавшись на уговоры? Наверное, слишком много. Один из них — фиолетовый, с узором, связанный в этом самом магазине, — для девушки по имени Аллегра. Крошечная блондинка — слишком молодая для Билла. Тогда ей было двадцать два — против его тридцати пяти. Пухленькая, с очаровательным животиком, под кайфом она впадала в психоз и фанатично, словно одержимая, мыла руки воздухом. Каждый раз, когда такое случалось, Биллу приходилось успокаивать ее — а он не любил тащить работу в постель.
Сосала она как куртизанка — как богиня фелляции. Отодвигала крайнюю плоть губами, в то время как язык ее ласкал уздечку. Ее рука, почти детская, нырнула за складку ткани, нависавшую над его промежностью, ища его корень, поигрывая яичками. И все это — пока машина ехала вдоль берега залива Кромарти, мимо стрел и кранов Инвергордона. Даже тогда Билл заметил нездоровую схожесть автомобильного минета с маниакальным потиранием рук Аллегры. Таким способом она возвращала его под свой контроль; может, у него в руках и руль — но она управляла им, обсасывая его член.