Страница 25 из 54
Машина поддерживала тело Билла в своих обшитых кожей объятиях, пока он смотрел кино дороги.
Размышляя о поездке, Билл принялся строить прогнозы — крайне оптимистичные — о том, как много времени займет у него путь: два часа до Инвернесса, полтора от Хайлендса до Перта, еще час до Глазго. Возможно, он даже успеет пообедать. Затем, поздним вечером — по шоссе М72 до Карлайла. Потом шоссе М6 — река, струящаяся до самого Бирмингема. Может, удастся остановиться в Мозли, что-нибудь перехватить. Предпоследний этап — шоссе М40, поздней ночью, с окружающими дорогу призрачными щупальцами тумана, с седаном, гудящим по Мидлендсу на пути в Лондон. И наконец сам крошащийся город; бормотание выхлопной трубы, отражающееся от стеклянных витрин автосалонов и магазинов офисного оборудования на Вестерн-авеню.
Представляя себя в Лондоне, в час ночи, после семисот миль напряженной езды, Билл заранее ощущал разбитость во всем теле, замыленность перенапряженного разума. Он подумал, что мог бы проникнуть в квартиру Бетти, затем в ее постель, затем в нее. Или нет. Вместо этого пойти в пивняк. Нарезаться как следует. Бросить машину. Доползти домой.
Машина застряла за насупленным семитонным мусоровозом. Грязь налипла на его покатых боках, периодически вниз срывался ком-другой. Они находились на длинном прямом участке, ведущем к Роудсайду, где дорога А882 отслаивается и бежит к Вику. Здесь дождь прошел недавно и дорогу прочертили длинные лужи; в солнечном свете они казались осколками зеркала, выбитыми из сияющих небес. Не раздумывая, Билл проверил зеркало заднего вида, боковое зеркало, щелкнул переключателем и вдавил педаль в пол. Машина дернулась вперед, в звук мотора вплелось отчетливое «гнннгнн» турбокомпрессора. Билл почувствовал, как колеса скользят и проворачиваются, борясь с водой, грязью и щебнем. Он был на двести метров впереди и шел под девяносто, прежде чем сбросил скорость и снова занял левый ряд.
Первый отрезок — самый тяжелый, подумал Билл. Он воплощал в себе экзистенциальный прыжок в неизвестность. Если машина и человек его пережили, значит, они заключили пакт на это путешествие. Для такого гигантского пробега существует только два способа: медленный и философичный, он же езда. Билл выбрал второе. Он отпраздновал, закурив второй из скрученных на толчке косяков. Магнитола выдала «The Upsetter», потрясающий басовый шум превратил двери в пульсирующие и вибрирующие доски, а всю машину — в огромную колонку. Билл ухмыльнулся сам себе и еще глубже согнулся на сиденье.
Машина громыхала по неровной земле. Ландшафт все еще не мог определиться, как ему выглядеть. От дороги в сердце Кейтнесса сочился торфяник — липкая каша из трав и черной земли. Вдалеке поднимала свою увенчанную белым голову одинокая скала. Билл решил, что здесь совершенно уместно смотрелись бы пара трицератопсов и птеродактилей. У него некогда был один пациент, страдавший от динозаврофобии — его пугал не столько их размер или возможная прожорливость — с этим страхом он мог справиться и сам, — сколько мысль об огромной шкуре, усеянной бородавками. Билл излечил эту фобию — более или менее. Вспомнив, он ухмыльнулся собственному отражению в зеркале заднего вида, надеясь, что ухмылка вышла печальной. Герпетофоб становился все более неконтролируемым практически во всех остальных сферах жизни. В конце концов он загремел в психушку — после того, как в приступе психоза устроил резню в игрушечных магазинах Южного Лондона, поотрывав головы сотням игрушечных динозавров.
Билл больше не занимался психоанализом. Не видел в этом никакой пользы — во всяком случае, убеждал себя, что это так. На самом деле ему было проще заключать контракты с агентствами и выступать в роли временного психиатра. Он мог сам выбирать время и объем работы. Особенно Биллу нравилось успокаивать настоящих психов; тех, кто мог превратиться в вооруженных вилками дервишей. Сейчас ему частенько звонили копы — когда в участке оказывался берсерк, а они не желали пачкать форму телесными выделениями. Билл не сказал бы, что полностью погружался в безумный, безумный мир психов — такие лэйнговские штучки отправились туда же, куда и теория о ненаследственном характере шизофрении, но он умел полностью проникнуться рвущимися наружу психозами и выписывающими пируэты взглядами на мир: в один миг они несутся ввысь, в следующий — корчатся на земле.
Еще Билл любил вести немного опасный образ жизни. Любил рисковать. Раньше он соблазнял женщин, но потом устал от этого — или думал, что устал. На самом деле он и правда устал. Он по-прежнему гонял на машине. Вдоль и поперек Оркни, пять-шесть раз в год. На небольшой ферме на Папа-Вестрей чинил стены и ограды, даже соорудил новые пристройки к дому. Держал пятерых лонгхорнов — скорее как питомцев. Плюс, разумеется, выпивка. Плюс Бетти — вроде как. Взаимоотношения, с его стороны построенные на сексе, с ее — на сексе и предвкушении. Билл не думал о бывшей жене. Не то чтобы он не мог вынести связанной с ней правды — ведь проницательность была его профессией, — просто не чувствовал потребности и дальше думать обо всем этом. Это осталось в прошлом.
У Билла была плотная кожаная куртка. У Билла был седан с трехлитровым движком и турбокомпрессором. Он любил односолодовое виски и траву. Он любил лодки; на Папа держал длинный пассажирский ялик. У него были прямые черты лица, светлые волосы он носил коротко остриженными. Раньше женщины с обожанием гладили его веснушчатую кожу. Он любил лазать по горам — очень быстро. За день часто поднимался на три трехтысячефутовика. Не отличался болтливостью — разве только когда изрядно напьется. Любил отовсюду извлекать информацию. В этом году ему исполнилось сорок.
В Латертоне, где бесновалось Северное море и низкие утесы обрушивались в его серебристо-синюю красоту, Билл взглянул на часы — классический хронометр. Было почти одиннадцать. Часы на торпеде указывали на пять минут двенадцатого, панель магнитолы показывала ровно 11.00; он оторвал взгляд от дороги и взглянул снова — она мигнула и показала 11.01. «Портленд Армс» в Либстере должен как раз открыться; после такой тяжелой, как сегодня утром, езды можно позволить себе пинту — и стопку. Билл лениво провернул руль налево и направился на север по дороге А9.
В отделанном деревом баре Билл оказался единственным посетителем. Скрип его кожаной куртки о винил кресла вызвал крайне вежливого мужчину в одеянии горского джентльмена - или его подобия - твидовый пиджак, жилет с роговыми пуговицами, фланелевые брюки, броуги. Рубашка «Вайелл» абсорбировала тартановый галстук, растворяя его в собственном узоре. Вдобавок к этому он носил экстравагантные рыжие усы с закрученными концами, которые аннулировали прочие, невыразительные черты его лица так же, как красная полоса аннулирует курение. Билл не узнал мужчину и подумал, что это, должно быть, зимний менеджер; он недавно в Кейтнессе и, возможно, еще не подозревает, какими унылыми будут предстоящие четыре месяца за стойкой.
— Доброе утро, сэр, — сказал человек-абсурд. — Оно ведь и вправду замечательное, не так ли?
— Действительно, — вежливо ответил Билл. И, чтобы не переборщить, добавил: — От самого Бигхауза дорога была чистая, почти никакого дождя.
— Ну, говорят, сегодня ночью опять будет гроза... — Бармен взял с сушильной полки полупинтовый стакан и начал лениво, но проворно его протирать. Билл подошел к стойке, и человек-абсурд понял, что это сигнал:
— Чего желаете?
Вблизи Билл заметил бурый налет на его зубах, пурпурные вороньи лапки лопнувших сосудов вокруг глаз.
Билл вздохнул — за этот выбор отчитываться нет нужды.
— Это не «Кэмпбеллтаун» там стоит? — Он ткнул пальцем в ряд бутылок виски на полке.
Абсурд незамедлительно достал бутылку.
— Пятнадцатилетней выдержки? — В его тоне ясно слышалась просьба.
— Двойной, — ответил Билл.
Из машины он захватил с собой вчерашнюю газету, но открыть ее не удосужился. Опрокинул стакан виски, а затем добил бутылкой темного «Оркни Айленд». Виски разлилось теплом в желудке, а эль наполнил голову запахами торфа и вереска. Эти две вещи, подумал Билл, заключают в себе весь дальний север. Он сидел на банкетке, ноги его покоились на низком стульчике. Спину и плечи укрывала толстая кожа куртки. Это была старая кожаная куртка, фасона сороковых годов. У Билла она была уже многие годы. Она напоминала ему куртку, которую он видел на одной из фотографий Керуака. Ему нравилась красная стеганая подкладка, но особенно нравился ярлык на внутренней стороне воротника, гласивший: «Настоящая Кожа. Сделано из Крупа Лошади». Раньше Билл показывал этот ярлык девушкам, которые находили его интригующим... даже соблазнительным. Раньше Билл втирал в куртку седельное мыло, но в последнее время ленился, хотя видел, что кожа вокруг локтей начала трескаться.