Страница 135 из 156
А потом раздался выстрел.
Я выскочила из ванной, схватила халат и, надевая его, выбежала из ванной в коридор. Окно там было распахнуто, и по моему мокрому телу пробежала дрожь. Дверь в спальню бабушки Эммы была открыта. Я вошла.
Никогда в жизни я не испытывала такого ужаса, как в тот миг, когда вошла в эту комнату. Бабушка Эмма лежала на кровати, половина ее головы была снесена выстрелом. Все ее подушки были залиты кровью. Один ее глаз наполовину вылез из орбиты. В комнате стоял странный запах, который я не смогла определить, потому что никогда раньше не бывала в месте, где только что стреляли из оружия. Револьвер или пистолет, не знаю, что это было, лежал на полу рядом с кроватью, и одна ее рука, свешиваясь с постели, почти касалась его рукоятки. Марион стояла посреди комнаты и кричала.
Возможно, следовало тогда ударить ее по лицу. В книгах пишут, что это лучше всего успокаивает истерику. Но я в ту минуту сама была на грани истерики и, не замечая, что делаю, пыталась справиться со змейкой на халате. Когда я наконец застегнулась, меня всю трясло. Когда я, уже только наполовину голая, наконец хоть как-то пришла в себя, я взяла Марион за плечи и затрясла. К этому времени она даже не кричала, а молча стояла и дрожала.
— Что случилось? — закричала я. — Господи, что случилось?
— Я не смогла остановить ее, — лихорадочно затараторила она. — Я умоляла ее не делать этого, но было слишком поздно. Я закричала: «Не надо!», но она все равно выстрелила. Я видела это, Дороти, я все это видела. Я несла ей чай, зашла в комнату, а она сидит и пистолет к голове прижимает. И она как будто заметила меня, но даже не посмотрела в мою сторону. Просто нажала на курок… А!.. А!..
Я думала, что у нее сейчас опять начнется истерика, но она только отошла на несколько шагов от кровати, опустилась на кресло и закрыла лицо руками.
Я увидела поднос с чаем на столике у кровати, там, куда она его поставила.
— Откуда у нее пистолет? Ты не знаешь? — спросила я.
— Наверное, это один из тех, которые дедушка Бертрам с войны привез, — ответила Марион, не отнимая рук от лица. — Я слышала, как она о них говорила, но не знала, где они хранятся.
— Но почему… Почему она так поступила? Когда мы с ней разговаривали вчера вечером, она… она о другом думала.
Марион опустила руки.
— Она боялась сойти с ума, ты же сама об этом говорила. Наверное, из-за этого она и убила себя.
В эту секунду в комнату вошел Чарльз.
Когда он увидел бабушку Эмму, и кровь, и жуткий выкатившийся глаз, он воскликнул что-то похожее на «Исусе Христе!», но произнесено это было хриплым сдавленным голосом, поэтому слова могли быть другими. Лицо его посерело; повернувшись к Марион, он задал ей точно такие же вопросы, какие только что задала я, и она ответила то же, что и мне, хотя голос ее звучал уже ровнее. Только глаза ее были закрыты, как будто она боялась посмотреть на то, что лежало на кровати.
— Ты правда видела, как она выстрелила в себя? — спросил он. — Ты можешь в этом поклясться?
— Конечно могу… Но зачем мне это делать? — спросила она.
— Потому что будет следствие, и тебе придется это сделать, — ответил он. — Я сейчас позвоню Саммерсу, а потом… Нет смысла откладывать, я позвоню в полицию.
Доктор Саммерс знал бабушку Эмму десять лет. Она относилась к нему с долей недоверия, считая не очень ответственным молодым человеком, хотя ему было уже далеко за пятьдесят и у него было несколько взрослых детей. Она всегда с тоской вспоминала доктора Чартерса, который был почти так же стар, как она. Впрочем, был доктор Саммерс молодым и безответственным или нет, ему не составило труда установить причину смерти.
Марион встала и посмотрела на меня.
— Сходи оденься, — сказала она, и меня поразило, каким спокойным был ее голос. — Скоро здесь будет много людей, так что лучше сделай это сейчас.
Мне это показалось разумным, поэтому я пошла к себе.
Я слышала, как Чарльз спускался по лестнице и как звякал телефон, когда он набирал номер — сначала, наверное, доктора, потом полиции. Через какое-то время, причесываясь перед зеркалом, я почувствовала запах кофе и решила, что Марион, должно быть, тоже спустилась. Я обрадовалась, что она подумала об этом, потому что в ту минуту мне больше всего хотелось выпить чашку крепкого кофе. И все же я не сразу спустилась вниз.
Меня не покидало какое-то смутное тревожное ощущение, что-то, связанное с той комнатой, в которой лежала мертвая бабушка Эмма, что-то такое, что пыталось преобразоваться в мысль, но оставалось бессмысленным.
Дверь спальни оказалась закрытой. Я открыла ее, потихоньку, как будто боясь разбудить её или побеспокоить кого-то другого, кто мог там находиться. Разумеется, там никого не было и все выглядело в точности так, как в прошлый раз, когда я здесь стояла. Но все ли? Почему у меня появилось такое ощущение, будто здесь что-то изменилось?
Не знаю, сколько я там простояла, осматривая комнату, в которой уже чувствовался запах крови, пока вдруг не поняла, что изменилось. Поднос с чаем. Когда я в прошлый раз вбежала сюда и увидела кричащую Марион, поднос стоял на столике. Теперь его там не было. Очевидно, Марион унесла его на кухню, чтобы помыть чайник. Мне показалось странным, что она подумала об этом в такое время, но, с другой стороны, именно в подобных ситуациях люди, бывает, ведут себя очень странно, руководствуясь привычкой. Возможно, Марион даже не осознавала, что делает.
Потом я увидела, что она не унесла поднос на кухню. Он стоял на комоде рядом с дверью.
Насколько я могла судить, больше в комнате ничего не изменилось. Пистолет все еще лежал на ковре рядом с кроватью. Над ним свешивалась мертвая рука бабушки Эммы. Но поднос с маленьким серебряным чайником, молочником, чашкой на блюдце и тарелкой с двумя сухими печеньями загадочным образом переместился со столика на комод. У двери.
Раскрыла эту загадку я довольно скоро, хотя мне показалось, что, думая об этом, я простояла там очень долго: когда я спустилась в кухню, кофе был горячим, а значит, я не могла пробыть в комнате бабушки Эммы больше нескольких минут. В ожидании доктора мы стали пить кофе. Звонок в дверь раздался примерно через четверть часа, и как только доктор увидел тело бабушки Эммы, он сказал:
— Вы, разумеется, вызвали полицию?
— Конечно, — ответил Чарльз.
Потом мы все вместе снова спустились вниз, и Марион налила доктору Саммерсу кофе.
Сделав глоток, он с задумчивым видом произнес:
— Чего-то подобного следовало ожидать. Она прекрасно справилась с инсультом, но я видел ее депрессию, она уже не была, как прежде, неунывающим, полным сил человеком. Но удивительно, что она застрелилась. Я бы понял, если бы она наглоталась тех таблеток, которые я ей прописал. Они безвредны, но если сразу принять большое количество, организм может не выдержать. Вы знали, что у нее был пистолет?
— Да, я говорила об этом сестре, — ответила Марион. — Я думаю, этот пистолет привез мой двоюродный дед с войны. Я слышала, как бабушка упоминала о нем, но не знала, где она его прячет и есть ли к нему патроны. А почему она это сделала… После разговора с сестрой вчера вечером мы поняли, что она очень боялась сойти с ума. Может, она уже была не в себе, хотя мы с мужем каких-то странностей за ней не замечали. Да, у нее всегда было подавленное настроение, но, если с ней заговорить, она всегда отвечала впопад и совершенно разумно.
— Душевнобольные, хотя сейчас их так не принято называть, могут быть очень хитрыми и умеют искусно скрывать свои особенности от окружающих, — сказал доктор. — Но я не думаю, что у следствия возникнут какие-то трудности. Если вы уверены, что ее преследовал такой страх, это, конечно, объясняет ее поступок.
Полиция прибыла через несколько минут.
Главным был мужчина невысокого роста с бесстрастным лицом и в штатской одежде, который представился детективом-инспектором Фоскином. С ним были сержант в форме и констебль. Чарльз и доктор Саммерс отвели всех троих наверх в комнату бабушки Эммы, а мы с Марион остались ждать в гостиной, прислушиваясь к доносящимся сверху звукам. Но после нескольких шагов наступила необыкновенная тишина.