Страница 34 из 57
— Иван, мы вроде бы на «ты» давно, — поправила Вера шутника. Но высказать свое мнение по поводу его тирады не успела; они приехали.
Особняк Феофанова производил сильное впечатление. Даже при первом взгляде дом казался очень уютным и комфортным. Внушал ли это цвет его, синий с белым, или полукружие каминного зала и смотрящие на белый свет широкие окна в узоре красивого литья, а может, высокая каменная лестница, приглашавшая взойти, — но только уже с внешней стороны дом начинал выказывать свое обаяние. Чем-то неуловимым он был похож на синебелый корабль с плавными линиями полукруглых объемов. Он одновременно прочно стоял на земле и плыл, как парусник или белый теплоход. С тыла к нему подступала хвойная стена леса, и это еще больше напоминало темно-зеленую волну, по которой плывет красавец дом. Молчаливые старые сосны за домом транслировали суетящимся пришельцам главную суть этого места — спокойное достоинство.
Когда они подошли к особняку, из-за ажурной ограды послышался лай и к забору подскочил здоровенный доберман. Вера отшатнулась, взглянув на Андрея. Он покачал головой. «Не тот», — поняла она… Оля и Кирилл собачку не испугались и делали ей губами «пцу-пцу». Они ничего не знали о вчерашнем нападении пса, так решила Вера; нечего им лишний раз волноваться.
Подошел водитель автобуса, открыл ворота. Доберман обнюхал прибывших и умчался.
— Я хочу пройтись немного по саду, а вы идите, — сказала Лученко.
— Укачало, это быват, — кивнула Светлана Павловна и увлекла всю компанию куда-то за угол. Андрей хотел остаться с Верой, но она шепнул а ему на ухо: «Ты будешь меня отвлекать», и тот, вздохнув, отошел.
Веру вовсе не укачало, она действительно хотела полюбоваться красотой и немного побыть в одиночестве. Растрепывая волосы, постоянно дул сильный теплый ветер. Листья растений трепетали и свистели на этом ветру. В стороне, в синеватом мареве, лежала глыба Карадага. Вдалеке и чуть ниже виднелось море, там была набережная и рядом с ней, как было известно Вере, — дом-музей Максимилиана Волошина. Когда-то, в начале прошлого века, в так называемый Серебряный век русского искусства, здесь побывал почти весь цвет писательско-художественной интеллигенции. Цветаева, Булгаков, Вересаев, Мандельштам, Алексей Толстой, Грин и другие получали у Волошина стол и кров, плавали в этом море, загорали на этом раздражающем ветру, собирали камешки и увозили их с собой на память. Вера неожиданно подумала: понятно, почему все, кого душил пыльный город, приезжали сюда. Не только потому, что в доме Волошина можно было не стесняясь разговаривать обо всем, о чем молчалось в других местах. Они ехали сюда за ощущением свободы и праздника. Ведь в городе даже праздники — это миски салатов, шампанское под бой курантов и толкотня на площадях. А здесь, у моря, — это покой и ощущение возврата частицы к целому. Мы носим море в своей крови, и оно всегда зовет нас к себе.
Неожиданно раздался громкий возглас:
— Вера Алексеевна! Ау!
Обернувшись, Вера увидела мужчину средних лет, богемной наружности, в соломенном брыле, белой навыпуск сорочке, потертых джинсах и с тростью. Он стоял у гранитной балюстрады и выкрикивал ее имя. Мужчина быстро сбежал по ступеням лестницы и подошел прямо к Вере. Походка его, сначала скованная и неуклюжая, без участия рук, по мере приближения к Вере становилась стремительной, с легким наклоном. Сзади из-под соломенной шляпы стал виден хвостик черных волос, прихваченных резинкой,
— Кадмий Феофанов, дядя Галины Жаровни. Она ведь с вами уже знакома? Тесен мир, не правда ли?
— Здравствуйте, — сказала Вера, рассматривая лицо собеседника и фиксируя привычным глазом его мимику. — Да, мы познакомились с Галей и Иваном, а потом эта трагедия… Приношу вам свои соболезнования.
— Спасибо. Бедная Катюша! Всегда была слишком эмоциональна, неуравновешенна. Только белое и черное. Только восторг или ненависть. Она с самой молодости проявляла максимализм. Я думаю, ей надоела старость. Решила свести счеты с жизнью. У нее и раньше бывали тяжелые депрессии. Вот и результат…
Речь Кадмия Феофанова, вначале громкая, как у чтеца-артиста, на предпоследней фразе поменяла тональность и стала невнятно-бормочущей. Вера спросила его:
— Простите, как ваше отчество?
Молчание. Собеседник смотрел на лежащее далеко внизу море. Затем очнулся так же внезапно, как впал в глубокую задумчивость:
— Что?
— Ваше отчество?
— А… Иванович. Простое и без затей. Не то, что имя. Отец мечтал, чтобы мы с братом стали людьми искусства. Потому и назвал меня Кадмий, а его — Август. Знаете, что такое «кадмий»?
— Знаю, это название краски…
Феофанов стремительно перебил ее:
— Вы умница, желтой краски. Правильно. Так вот, депрессия. У меня тоже, знаете ли, бывают депрессии, но не до такой степени, нет, не до такой…
— Кадмий Иванович, у вас есть брат-близнец?
Феофанов нахмурился.
— Да. Был. Но не понимаю, откуда…
— Значит, это его фотографию я видела по телевизору. Весной, в передаче «Криминальная хроника». Он работал в сфере недвижимости, кажется? Его убили. Примите еще раз мои соболезнования.
Феофанов кивнул и сказал со злостью:
— Представляете, сделали его виноватым! Чуть ли не преступником! Брат писал мне о своих проблемах, его обманули, у него не хватало денег рассчитаться с долгами, Разумеется, я хотел ему помочь. Как раз тогда и приехал в Киев, привез некоторую сумму. Но не успел, его уже не было. Ужасно, ужасно это все… Однако у вас и память, Вера Алексеевна! — Он внимательно глянул на нее. Глаза его были проницательными, как и полагалось художнику.
— Не жалуюсь.
— Надо же, вы запомнили лицо по фотографии и узнали меня?
— Получается, узнала.
Подвижное смуглое лицо Феофанова прояснилось.
— Могу только повторить: тесен мир. Ну что ж, давайте посмотрим мой сад, пока там Галя со Светой собирают на стол.
Они прошли в тенистую аллею, образованную молодой пахучей туей. Ландшафтный сад усадьбы был не очень большим, но зато разнообразным. Была тут и живая изго-родь из плетистых роз, были и несколько живописных, одиноко стоящих горных сосен, композиции из деревьев и кустарников.
— Нравится? — спросил Кадмий Иванович так, словно заранее был уверен в ответе. Впрочем, красота его сада не могла не понравиться.
— Очень! — завороженная гармонией растений и их подбором, кивнула Вера.
— Иван! — позвал Феофанов, и в открытом окне показалась косматая голова. — Иди к нам! Понимаете, — обратился он к Вере, — мой родственник расскажет о растениях гораздо лучше, чем я. Он в них разбирается. Давайте его подождем.
Иван пришел не один, а с Олей, Кириллом и Андреем, которым надоело ожидать Веру в незнакомых комнатах. Узнав, что от него требуется. Жаровня радостно потер руки.
— Сад, он в первую очередь для чего нужен? Это надо продумать: чтоб было где барбекю или шашлыки с гостями жарить, или смотреть на экране фильмы, тобто летний кинотеатр в саду устроить, или лежать в шезлонге у бассейна, или гостей принимать? А может быть, все это вместе взятое плюс еще что-то для души? Вот этот сад, друзья мои, и есть «все вместе взятое».
Феофанову явно льстило восхищение гостей. Он пригласил:
— Пройдемте в дом! Там дивный вид открывается.
Поднявшись на плоскую крышу дома, гости залюбовались красотой открывшегося им вида. Иван возбужденно продолжал:
— Если смотреть из дома, то сад — это волшебный театр круглогодичной красоты. Канал с мостиком — это оркестровая яма, туи и розы между ними — это партер. Тут собраны растения, цветущие в определенный период, тобто сменяя одно другое, чтобы круглый год происходило цветение, тобто когда заканчивается пора цветения одних растений, начинается цветение других. Например, на вон том участке находятся растения раннего цветения, весеннего. В их компанию вклинены цветущие во второй половине лета астильбы, а ветреница японская цветет до мороза.
— Обратите внимание, — сказала Вера. — Вы позволите, Ваня, я добавлю пару слов? Этот сад — не просто сад, а сад художника. — Вера кивнула в сторону Кадмия Ивановича, тот в ответ наклонил голову в соломенной шляпе. — и потому он напоминает полотно, на которое живописец кладет мазки. Есть цвета дополнительные, они взаимно улучшают восприятие друг друга, а есть контрастные, зрительно «кричащие» — их нужно использовать с осторожностью, не правда ли. Кадмий Иванович?