Страница 33 из 57
— Нет, — растерянно сказал Андрей. — Просто вспомнил… Жаровня с женой весной был у меня в гостях, в Киеве. И у Ивана зуб болел… Вот черт! Но я не знаю, есть ли у него вставные зубы, в рот не заглядывал.
Вера помолчала, восстанавливая дыхание.
— Иван… Он твой друг, конечно. Но я должна подумать, мог ли он… У каждого человека есть что-то свое, потайное. И нельзя ничего знать досконально о самом близком друге.
Андрей подавленно молчал.
— Ладно, довольно об этом, — сказала она.
— Что делать будем, доктор? — Он взял ее за руку и не выпускал из своей.
— Пойду к себе, буду думать и вычислять. Нужно же защитить себя и свою семью! Кроме того, хочу съездить в Коктебель, познакомиться с остальными членами семейства. Организуешь поездку?
— Конечно. Иван позвонит Кадмию и попросит прислать за нами микроавтобус. Завтра как раз девять дней, помянем их родственницу, тетю Катю. Только чур, едем все вместе.
— Хорошо, что Иван будет с нами. Понаблюдаю еще за ним… Но прежде всего нужно вывести из-под удара детей. Они пойдут с питерскими ребятами в поход на Тарханкут. Там их никто не достанет. А пока мы не будем оставлять их одних ни на минуту. Твоя помощь и охрана действительно необходимы.
— И мы окажемся с тобой вдвоем? — Андрей так откровенно обрадовался перспективе остаться с Верой наедине, что она рассмеялась.
— Андрей! Ты ведешь себя неприлично. — Она строго посмотрела на друга, но бархатный голос выдавал, что и ей по душе такая перспектива.
Он обнял женщину за плечи и поцеловал. Они целовались долго, как старшеклассники, сбежавшие с уроков, — до тех пор, пока солнце не село за горизонт.
Чувства перехлестывали через край души, словно волны в шторм через волнорез, и все остальные события потускнели. Оба они хотели только одного: остаться наедине.
Потому что даже когда опасность ждет тебя, как голодная собака подачку, — любовь важнее.
10. ТРИНАДЦАТОЕ ЧУВСТВО
День был сегодня по-особенному жаркий, солнце огнеметом простреливало маленький дворик. Люди тяжело дышали и обливались потом. Особенно страдал шерстяной Пай, поэтому решено было не брать его в дальнюю поездку, а оставить дома. Вера отдала ему свои тапочки, песик улегся под кровать, подсунув тапок под белую морду, и его карие глаза ясно говорили: «Конечно, вам хорошо. Сами идут гулять, будут обнюхивать кустики и задирать на них ногу. А я тут оставайся». Однако ясно было, что он сладко проспит несколько часов.
Вскоре пришли Иван, Андрей и сестра покойной хозяйки. Галина с водителем остались ждать в микроавтобусе на улице.
Светлана Павловна Эске оказалась женщиной маленького роста и энергичной, внешне очень похожей на свою сестру, но без ее доброжелательности. Иван Жаровня жаловался, что она могла между прочим, как бы без всякой задней мысли, сказать человеку нечто весьма неприятное. Зато любой намек на подобные высказывания в свой адрес воспринимала болезненно.
Она тут же сообщила, что похороны сестры и вообще печальные хлопоты свалились на ее плечи, что без нее тут все пропали бы, потому что бездельники. Гордо заявила, что после прочтения завещания, хранившегося в городской нотариальной конторе, квартира на Карла Либкнехта, где живет семья Лученко, стала ее собственностью. Затем быстро решила с Верой все бытовые вопросы, с удовольствием взяв с нее двести долларов за проживание, и заверила ее, что комната будет закреплена за ними до конца отпуска, а уж потом они решат с Галиной, что делать с этой квартирой дальше. Она говорила чисто по-уральски, сокращая гласные в словах: «умет» вместо «умеет», «сделат» вместо «сделает»:
— Будет Галя угол курортникам сдавать. Ремонт сделат, она это умет. А я-то поживу еще у себя в Свердловске, то есть в Екатеринбурге. Жарко у вас на юге-то, сердце заходится.
Вера подумала: неизвестно, что еще произойдет до конца отпуска.
Андрей улучил наконец минутку и оторвал Веру от говорливой Светланы Павловны, сказав Ивану, чтобы подождали их всех в автобусе. Он увлек женщину на кухню — поговорить, пока молодожены собирались на выход.
— Что? — спросила Вера. — Ты чего такой хмурый?
— Волновался, не случилось ли чего с тобой, с вами. Эти вчерашние недобры молодцы у меня из головы не выходят.
— У меня тоже. Но пока все в порядке, как видишь.
— Лучше бы я был где-то рядом, на случай, если бы они вздумали прийти. Может, опять на кухне мне постелишь? — с робкой надеждой спросил Двинятин.
— Ой, вряд ли, — лукаво улыбнулась Вера. — Тогда нас будет подстерегать другая опасность… Потерпи.
Вся компания свободно разместилась в просторном микроавтобусе «мерседес». Водитель, загорелый парнишка в шортах, вывез их из Феодосии и помчал сквозь продуваемую ветром и выжженную солнцем степь. Светлана Павловна, откинувшись на сиденье, внезапно запела:
— Ой, мороз, моро-о-з, не морозь меня-а-а!
Пела она громко, протяжно, певуче и тоскливо, напирая на букву «О». Устроившиеся сзади Оля и Кирилл захихикали, Галя пожала плечами с виноватой улыбкой: что ж поделаешь, такая у меня мама. Остальные недолго чувствовали неловкость, Иван даже стал подтягивать и допел эту странную в такую жарищу песню до конца вместе с тещей.
— Мы тоже споем одну песню, совсем новую, — сказала Оля, и они с мужем грянули: — А ты сердце мое не разбивай на куски, а ты люби меня, а не люби мне мозги!
Кирилл фальшивил, но старался. Светлана Павловна глядела неодобрительно. Андрей сидел рядом с Верой и время от времени брал ее руку в свою.
Они разглядывали зелено-рыжую виноградную долину, что тянулась бесконечными рядами до самых гор на горизонте. Благословенный край, где сошлись все богатства юга: солнце, море, упоительный воздух и небесная синь. Крымские виды ласкали взгляд и утешали душу. Вера вспомнила все прочитанное о Коктебеле. Например, почему второе название этого уголка — Планерское. Оказывается, при особых направлениях ветра над горным хребтом образуются восходящие потоки воздуха, позволяющие планерам парить в небе часами. Вот почему тут естественным образом возникла колыбель отечественного планеризма, то есть место паломничества всех, кого манит небо. А еще хиппи, панков и других тяготеющих к первозданной природе неформалов.
— О чем ты думаешь? — спросил Веру Андрей.
— О Коктебеле.
— И что же именно? — поинтересовался Жаровня, обернувшись.
— Я, Ванечка, размышляю о том, что когда Господь создавал Землю, у Него на каждую часть нашей планеты был свой день. Например, Антарктиду Он явно слепил в понедельник. После выходных у Него было плохое настроение, и Он, кроме льдин и айсбергов, ничего не хотел делать. А вот Крым, и особенно Коктебель, Он явно создал в самом лучшем своем настроении.
— Значит, в пятницу! — сделал вывод Иван и подмигнул.
— Почему в пятницу? — не понял Двинятин.
— Впереди два выходных, настроение хорошее. Так, Веруня? — кратко объяснил Иван.
— Точно так. Наш Создатель понимал, что нужно дать людям представление о рае хоть на каком-нибудь кусочке Земли. Вот и получился Крым.
— А как же всякие там Канары, Мальдивы и прочие навороченные курортные острова? Они, по слухам, тоже хороши. А ты как считаешь? Андрей вопросительно смотрел на Веру.
— На Канарах и Мальдивах не бывала, врать не буду. А в Турции, в Италии или Болгарии, как на мой вкус, интересно только в первый раз, а здесь — не просто интересно… Как бы объяснить? — Она ненадолго задумалась. — Здесь мы дома. Понимаешь, эта красота, — Вера повела рукой вслед бегущим за окном автомобиля виноградни-кам, — этот мир, он создан словно специально для нас. Тут все, что нужно, для ощущения полноты жизни — и романтика, и дикость.
— Нашему человеку, когда все идеально, как в Германии или в Голландии, не годится. Тобто должно быть немножко грязно, слегка некультурно, и сервиса чтоб не очень много, я правильно вас понял, доктор? — иронизировал Жаровня.