Последний вервольф

Не могу. Мое бедное влюбленное сердце беспрестанно умоляет, внутри раздается жалобный страстный голос: Пожалуйста… Пожалуйста… Пожалуйста…А дальше всегда по-разному: пожалуйста, не дай им причинить ей боль; пожалуйста, дай мне увидеть ее еще раз; пожалуйста, помоги узнать, где они ее держат, — но эта самая страстная часть из всех, направленных к Богу, которого нет, к полной равнодушия Вселенной, к духу Истории, который, как всем известно, любит трагические концовки. Пожалуйста… Пожалуйста… Пожалуйста…

Мои мертвецы спят, ворочаясь во мне и мечтая об освобождении. Любовь, как оказалось, может заставить их умолкнуть. Во сне они мечутся. Их ропот нарастает, грозит, что они вот-вот пробудятся, и снова смолкает. Сила любви держит их в узде. Лишь призрак Арабеллы не оставляет меня в покое, чувствуя, что между нами все кончено. Я отворачиваюсь от нее. Не обращаю внимания. Впервые за сто шестьдесят семь лет то, что произошло сто шестьдесят семь лет назад, не кажется мне вчерашним днем. Впервые за сто шестьдесят семь лет настоящее для меня важнее прошлого.

Кажется, за эти тридцать дней я из реального времени попал в какую-то временную петлю, где ощущается каждая секунда, а минуты и вовсе раздуты до гигантских размеров, и время приходит в порядок, лишь когда я слышу по телефону голос Талуллы.

* * *

Так мне казалось. Пока пару часов назад кое-что не произошло. Приходил Эллис.

Я наливал себе виски, когда дверь в библиотеку распахнулась, он вошел, и с ним ворвался сырой лондонский воздух. У него был жуткий ячмень на левом глазу, а на губах — избыток гигиенической помады. Все вместе создавало впечатление нагоняющей ужас неудачной восковой куклы.

— Не возражаешь, если я составлю тебе компанию? — сказал он, опускаясь в кресло напротив дивана, чья кожаная обивка скрипнула. — На улице гадко.

Я налил второй стакан и протянул ему, подавив порыв вздрогнуть, когда наши пальцы соприкоснулись.

— Боже мой, — произнес он после глотка, — так намного лучше.

Порыв наброситься на него был почти неудержимым, но представив, как Талулла с широко открытыми глазами лежит на своей койке в комнате, освещенной экраном телевизора, и пытается разглядеть что-то сквозь стену, я сдержался. Я подложил в огонь свежее полено, слегка подладил его к другому в костре, хотя это было не нужно, и сел напротив. Покорность. Ты продлишь ей жизнь только с помощью покорности.

— Ну что ж, — сказал он, — пора тебя проинструктировать. Через два дня, в среду утром, ровно в 9 часов, ты позвонишь в офис ВОКСа на Мэрилебон по этому телефону. Держи, это абсолютно чистый мобильник, он гасит все прослушки. Не перепутай его с другим. Грейнер будет в офисе. Конечно, трубку возьмет не он, а какая-нибудь секретарша. Ты оставишь для него сообщение, чтобы он перезвонил на этот номер через час. Он позвонит.

— Почему ты так уверен?

— Блин, Джейкоб, просто слушай, ладно? Он перезвонит, потому, ты — единственное, о чем он постоянно думает. Ты что, считаешь, я это все выдумал?

— Окей, окей.

— Я всего лишь исполняющий.

— Прости.

Он на секунду прикрыл глаза. Приложил ладонь к ячменю.

— Когда он перезвонит, назначь встречу. Полнолуние в пятницу, в 18:07. Хотя ты, конечно, и сам знаешь. Не позволяй ему переназначить встречу в другом месте. Уэльс. Твой лес, ок? Мы все там подготовим. Если сунешься за Пиренеи или еще куда, все сорвется. Понял?

— Понял. Когда я увижу Талуллу?

Он не отвечал. Кровь отхлынула у меня от затылка. Руки и ноги, наполненные адреналином, были готовы в любой момент безрассудно сотворить с ним что-нибудь. Но я ничего не мог поделать.

— Мне надо ее увидеть, — сказал я. А потом, наплевав на то, что должен изображать сдержанность, добавил: — Ради бога, пожалуйста.

Эллис тяжело вздохнул. Его бледность и повышенная раздражительность на самом деле были, как я теперь понял, признаками кошмарной усталости. Раньше я даже не предполагал, что он, на грани нервного срыва.

— Эх, Джейк, — покачал он головой, словно великодушный раввин разочарованный своим учеником. — Будь терпимее, серьезно. Я понимаю, что это нелегко… — и его глаза покрылись поволокой. Он на секунду застыл. В его непроницаемом внутреннем мире что-то происходило. — То есть я правда знаю, как это тяжело. Прости, я совсем не пытаюсь войти в твое положение. Я, знаешь ли, зарекался на Новый год — всегда стараться сочувствовать другим. И еще прочитывать по стихотворению каждый день.

Кочерга, которой я недавно пользовался, все еще будто чувствовалась у меня в руке. Идеальный предмет, чтобы раскроить человеку череп. Я не шелохнулся.

— Ладно, слушай, — продолжил он. — Помнишь отель, в котором ты останавливался в Карнарфоне, «Касл»? На тебя забронирован номер с вечера четверга. Номер тот же, там еще окна выходят на улицу. Приезжай туда в четверг и жди моего звонка. Никаких шлюх и ничего такого.

Я снова подумал о Мэдди, вернее, бедняжке Мэдди, так я ее называл в своей памяти, с недавних пор ставшей сентиментальной. Я вспомнил то ужасающее понимание (и попытку все отрицать) в ее глазах, когда Грейнер сказал: «Он оборотень, дорогуша». Что-то шелохнулось у меня в душе при мысли о ней, но сейчас мне было не до того.

— И ты привезешь ее туда?

— Нет, Джейк, в номер мы тебе ее не привезем. Ты просто заселишься и будешь ждать.

— Не крути мне яйца, Эллис, я серьезно. Я тебе не… — я замолчал. Эллис сидел неподвижно, держа руки с невероятно длинными пальцами на коленях. — Прости. Чувства. Черт бы их побрал.

Он покрутил головой, чтобы снять напряжение. Я держал язык за зубами. На мое счастье, в эту секунду в дверном проеме появился Рассел. Эллис взглянул на него.

— «Лэнд Ровер» опять проехал, сэр, — сказал Рассел. — Вы просили доложить.

— Окей, — ответил Эллис. — Пробейте номера в базе. Но, скорее всего, это пустяки.

— Есть, босс.

— И скажи Крису, я сейчас приду.

— Вас понял, сер.

— Что за «Лэнд Ровер»? — спросил я, когда Рассел ушел.

— Пустяки. Видели, как он проезжал мимо пару раз. Теперь опять. Скорее всего, какой-то местный. Парни совсем заскучали. — Он допил остатки виски, откинулся на спинку кресла и задумался, глядя на языки пламени в очаге. — Мы должны действовать аккуратно, Джейк. Ты увидишь ее. И поговоришь с ней по телефону. Но это все. Не испытывай наше терпение. Мы делаем тебе одолжение. Жест доброй воли. На благо будущей операции.

— Я понимаю. Но…

Он посмотрел на меня.

— Мне нужно с тобой кое-что обсудить.

Светлые брови поползли вверх. Голубые глаза стали внимательнее.

— Да?

— Выслушай и не сердись. Я прекрасно понимаю, что они не отпустят Талуллу. — Он уже открыл рот, чтобы возразить. — Подожди. Слушай. Не говори ничего, пока я не закончу. И ты, и я знаем, что она нужна вашим умникам в лаборатории. Я готов поверить, что вы хотите возродить численность оборотней, но точно не поверю, что такие люди, как Поулсом, не станут контролировать этот процесс, положившись на естественный отбор. Я также понимаю, что, скорее всего, никогда ее больше не увижу, даже если выживу после встречи с Грейнером, если только вы не поймаете меня после этого. Ведь вы наверняка так и планировали. Я вырубаю Грейнера, а твои ребята уже ждут меня с транками и клеткой. Я не против. Хватайте. Если я могу провести остаток своих дней с Талуллой лишь в качестве лабораторной крысы — я согласен. Я лучше разделю с ней эту участь, чем буду жить без нее. Теперь можешь смеяться, если хочешь.

Смеяться он не стал, но вскинутые от удивления брови не сразу заняли привычное положение. Наконец он улыбнулся.

— Знаешь, Джейк, — сказал он, — ты мне нравишься. Правда. Ты видишь все ясно. Ты даже представить себе не можешь, как много идиотов, с которыми мне приходится иметь дело, просто блуждают туда-сюда в тумане, — он пожал плечами. — Конечно, ты прав. Они будут держать ее до тех пор, пока не убедятся, что она может обращать людей. Они хотят поднять популяцию до пятидесяти в условиях контролируемой лаборатории. Потом всех выпустить и перезапустить игру. И честно говоря, я не понимаю, зачем они пытаются заставить тебя поверить во что-то другое. Я был против. Все станет по-другому, когда… — Он осекся и почти покраснел. «Когда я буду во главе всего», — вот что он хотел сказать.