Последний вервольф

Мне показалось, что мы с Эллисом целую вечность стояли молча, он — глядя на серебристо-синюю воду в бухте, я — с опущенной головой и сжатыми кулаками, полными бесполезной энергии. Он выглядел как человек, предающийся сентиментальным мыслям. Наверное, они возникли от воспоминания, как его оставили в «К-Марте». Потом он повернулся ко мне и протянул ладонь, светлые волосы блеснули на солнце:

— Что ж, — сказал он, — по рукам?

49

Конечно, нечего было и думать о том, чтобы уговорить его не посылать со мной трех тупых головорезов-телохранителей, зато мне удалось застолбить за собой право жить в Лондоне там, где хочу: после короткого тихого разговора Эллиса с начальством мне было разрешено поселиться в доме Харли на Эрл-Корт — где я, после нескольких часов бессмысленного недоверия, и провел следующие тринадцать из семнадцати дней до полнолуния, сидя взаперти, питаясь тем, что приносили агенты, истребляя виски из запасов Харли, приводя в порядок записи в дневнике и изредка разговаривая по телефону с Талуллой.

— Скука — это полбеды, — сказала она мне вчера. — Про другую половину ты и так догадываешься.

Когда до полнолуния оставалась неделя, она, как и я, перестала есть. Я сказал Эллису, что ей нужны сигареты, алкоголь и много воды, он искренне обещал, что у нее будет все, что необходимо. Но вмешалась Высшая Инстанция. Поулсом (а я думал, что это он) нравился мне день ото дня все меньше. Воды — сколько угодно, но никаких алкоголя и никотина. Вместо этого ей предложили снотворное и мышечные релаксанты, на которые, после двух ночей голодной пытки, она согласилась. Помимо лишения свободы, это было первое неудобство, которое они ей причинили (не считая ультразвука почек, которые ей делали целых три раза, потому что Поулсом подозревал, что у нее камни). Эллис объяснил ей (обращаясь к ней при этом, как она сказала, с нелепой средневековой вежливостью), что никто не хочет ей зла и что они отпустят ее, как только я выполню свою часть сделки. Никто из нас даже думать не хотел, сможем ли мы выпутаться из всего этого живыми, кроме того, на повестке дня был более актуальный вопрос — что они будут делать с ней при наступлении полнолуния.

— Поулсом сказал, что они уже все продумали, — сказала она. — Что бы это ни значило.

Мы притворялись, будто и представить не можем, что будет. Но мы все знали. Они собирались либо убить ее, либо запереть, либо засунуть ее в клетку с испуганной до полусмерти жертвой и, что наиболее вероятно, записать весь процесс на видео для архива новоиспеченного отдела ВОКСа.

— Но вообще они и правда обо мне заботятся, — рассказывала она. — У меня огромная ванна, гель для душа из «Хэрродс» и целая стопка огромных белых полотенец. А еще сто с чем-то каналов по ТВ. Я теперь поклонник «Истэндерс» и «Коронейшн Стрит» [51]и…

Связь оборвалась. Эти внезапные гудки напомнили, кто здесь главный, по чьей милости мы еще живы, и что впереди меня ждет работа, которую нужно выполнить.

Для начала я должен был разобраться с главной проблемой. Эллис, очевидно, не собирается так просто отпускать Талуллу. А если бы и собрался, Поулсом этого не допустит. Если принять во внимание, что они запланировали целый проект по восстановлению численности оборотней (а в это я как раз верю), то его исследования в самом разгаре. Талулла пережила укус и благодаря дротику антивируса обратилась. Отлично. Теперь, по признанию Эллиса, им нужно решить следующий вопрос: может ли он сама обращать жертв? Вот это-то и прорабатывается сейчас в лаборатории. Поулсом едва ли выпустит ее на свободу, пока может скармливать ей жертв и держать все под контролем.

Это означает, как бы нелепо ни звучало: Только Я Могу Ее Освободить.

И тут два варианта: вытащить ее оттуда либо силой, либо с помощью хитрости. Но прежде всего мне предстояло выяснить, где эти тупые уроды ее держат.

Выход — деньги. Теперь для них самое время. Благодаря современному размаху из военных наемников, если позволяют ресурсы, можно набрать себе целую маленькую армию (как сделала администрация Буша, и это общеизвестно — купила «Блэкуотер» [52]и, обходя все законы, просто рассыпала наемников по всему Ираку). Мои ресурсы это позволяют, но я все еще не знаю, где ее держат.

И есть лишь один надежный способ это выяснить.

А до тех пор моя жизнь будет похожа на ожидание перед кабинетом дантиста.

Распорядок быстро наладился: сменяющиеся лица агентов, вечера в библиотеке, беспокойный сон урывками, уже с утра уставшие глаза. Днем я мерил комнаты шагами или просто лежал на диване. У Харли никогда не было телевизора, так что я не мог составить компанию моей любимой в мире мыльных опер, но зато был окружен книгами. Как-то днем я пролистывал немецко-голландское издание «Метаморфоз» Овидия 1607 года с иллюстрациями Криспина Де Пассе. В 2006 году такая книга стоила восемь тысяч фунтов. Я даже не представлял, какое бы завещание мог составить на нее Харли и что станет с этим местом теперь, когда он умер. Впрочем, мир пока не знал об этом. Грейнер и Ко, видимо, хорошенько скрыли факт его убийства (одному Богу известно, что стало с его бедной отрезанной головой в багажнике «Вектры»), хотя это лишь вопрос времени, пока коммунальная служба или налоговая инспекция не начнут его розыск из-за неуплаченных счетов.

У Харли не осталось родственников. У него был поверенный в Холборне, но поскольку я не хочу ввязываться в расследование убийства, мне лучше ничего ему не сообщать. Вместо этого я ношу одежду моего покойного друга, пью его виски и коротаю часы за его книгами. И в моменты задумчивости даже хожу, опираясь на его трость с костяной ручкой.

Я почти не говорил с моими телохранителями: они были обучены хранить молчание, а я вообще не был настроен на болтовню. Я перебрасывался с ними парой слов, когда забирал принесенные сигареты или дрова для камина, а в остальное время был нем, и они тихо болтали друг с другом через наушники с микрофонами. На каждом этаже стояло по человеку. Но на захламленном чердаке — никого. Я предложил дежурить там самому (когда тебя мучает голод, а ты не можешь даже подышать свежим воздухом, это ад). «Извини, шеф, никак нельзя», — ответил Рассел. Это он отрезал Лоре Мангьярди голову тогда, в Корнуолле; веселый, полный жизни малый, он так соскучился, что даже готов былпоболтать, если бы я не так категорично изображал желание остаться в одиночестве. Так что ему приходится лишь курить время от времени, решать судоку, выдумывать пошлые шутки, досаждать ими своим сослуживцам — «Как называется мини-робот вампир? Носферату-Д2!» — и разбирать, чистить и собирать обратно свой арсенал по два-три раза на дню.

Вооружение команды состояло из обыкновенного огнестрельного оружия и антивампирских примочек — бинокли ночного видения, арбалеты, заряженные осиновыми колышками, ультрафиолетовые колы и маленькие иконки с Девой Марией. У Рассела еще был маленький огнемет, хотя Харли говорил, что Охотники считают устаревшими даже более компактные версии «огонька для кровососов» или «ОК», как они его называют. После того, как в 80-е Сигурни Уивер появилась в «Чужом» с такой штукой, на огнеметы снова пошла мода, но большой вес в сочетании с ограниченной функциональностью сделали свое дело. Теперь такой огнемет был больше позерством, чем приносил реальную пользу. Но молодой Рассел все же носил такой иногда, вызывая насмешки сослуживцев. Все это оружие должно было вызывать у меня чувство защищенности. Но нет.

Лондон жил своей жизнью, как проходит мимо по своим делам выживший из ума старик.

Я сижу у окна в гостиной с камином, у меня две бутылки «Макаллана» (а было двенадцать) и пачка «Кэмела», я смотрю на дорогу: машины то продвигаются, то замирают, похоже на пульсацию крови по венам; также хаотично двигаются люди. Как и всегда, большинство из них идут, не замечая ничего вокруг, погруженные в свои проблемы, планы, сожаления, страхи, секреты, нужды и грешки. Иногда попадаются влюбленные. Вот парочка вышла из супермаркета: они не держались за руки, не смотрели друг на друга с излишним восторгом, но были захвачены разговором и светились от радости, что они есть друг у друга. Мое влюбленное сердце больно кольнуло при виде этого. Влюбленное. Да, я был в состоянии опьянения любовью. Поистине, читатель, я глубоко и неизлечимо болен любовью. Жизнь, скалясь в улыбке, словно белая акула, смакует иронию: долгие годы он готов был умереть, а теперь все, чего он желает, — жить. Ну же, Джейк, почему ты не смеешься?