Последний вервольф

Я чувствовал раздражение близнеца — оно сжимало мне горло, словно слишком тугой воротник. Ему оставалось со стиснутыми клыками просвещать мое невежество. Даже если захочешь, не выйдет… Мы не можем…

Она откинула челку со влажного лба, мой член снова напрягся — и снова обмяк. В следующую секунду краткое внутреннее затишье разлетелось алыми брызгами, и мучительный голод глубоко вонзил в меня свои клыки. В ушах зазвенело. Теперь я понимал: возбуждение было ошибочным рефлексом, промежуточной фазой, через которую нужно пройти. Только если бы она… Трахнуть, убить, сожрать. Трахнуть, убить, сожрать. Это была моя святая троица. Если бы… Если…

Барабанный ритм нарастал. Мысли таяли, как снег под ярким солнцем. Ее тонкие руки были обнажены до локтей. Воротничок расстегнут. Шея запунцовела от усердной работы. Когда она раздвигает свои худенькие девичьи ноги перед охваченным похотью мужем, они наверняка напоминают дрожащие усики насекомого. Эти бледные ступни. Маленькая раковина пупка. Милая девочка. Люди носят свои истории как своеобразную ауру. Приглядись — и легко прочитаешь. Она ничем не выделялась среди восьми братьев и сестер и удостаивалась ласки лишь когда случайно попадалась матери на глаза. Она была ничем, пока Брэгг не дал ей шанс обрести собственную личность. Но даже тогда она не сумела им воспользоваться. Рождение ребенка не упрочило ее положения; это был всего лишь пожар, прокатившийся через поле, агония, которая наполнила ее невыносимой болью — и бесследно отступила. Она проводила часы, слоняясь по дому, словно лунатик, предаваясь грезам наяву — и при этом стирала, мыла, готовила, присматривала за ребенком и раздвигала ноги перед своим мужчиной.

Недостаточно забрать тело. Нужно забрать жизнь. Возьми жизнь.Впитай ее. Полное насыщение. Как любовь. Сам увидишь.

Пространство между нами было переполнено невоплощенными возможностями. Я уже почти чувствовал под лапами ее маленькие, похожие на яблоки груди и горло, дрожащее под тонкой пленкой кожи. Ее плоть дробилась и хрустела у меня на зубах, наполняя пасть сладковатым вкусом крови. Я все еще стоял у окна. Но я видел все так отчетливо, будто это происходило на самом деле. И в этот момент близнец схватил меня за загривок и потянул прочь.

Не ее.

Он дал мне время, чтобы свыкнуться с этой мыслью.

Не ее.

13

Он бежал. Я бежал. Мы бежали. Мы были едины, но каждый оставался собой. Мы дрались, кусали друг друга до крови, тянули каждый в свою сторону — и все-таки наслаждались своим единением. Деревья расступились, и луна коснулась моей шерсти в молчаливой просьбе быть самим собой. Какая просьба возлюбленного может быть благородней? Именно об этом я просил Арабеллу. Об этом же она просила меня. Даже теперь.

Он бежал. Я бежал. Мы бежали. Иногда наша триада распадалась, и вместо меня, его или нас оставался лишь черный сгусток ночи, неотделимый от ветра в траве и от запахов в воздухе. Мы потерялись в ночи как теряется человек в музыке, и обрели себя, лишь вынырнув из нее.

Герн-хаус.

Дом.

Я за сотни ярдов учуял лошадиный пот, услышал перестук копыт в конюшне, тихое пофыркивание и звон металла о камень. Оставив позади мощенную гравием дорожку, я выбежал к парадной круглой лужайке. В доме бились семнадцать сердец — от мясника до мальчика, разносящего чай. Лунный свет высеребрил ставни. Хозяйская спальня располагалась на втором этаже. В теплые ночи, подобные этой, мы спали с раскрытым окном. Оно было открыто и теперь. Восемнадцатое сердце.

Существует точка зрения, будто единственное, что можно сделать с преступлением — это описать его. Факты, не чувства. Приведите нам даты и количество жертв, но не залезайте Гитлеру в голову. Это все, конечно, прекрасно — если летописец не причастен к преступлению. Но это не работает, если летописец и естьпреступник.

Она спала на животе, обратив ко мне лицо, и на ее обнаженной руке и плече играл свет такой яркий, что я поразился, как он ее не разбудил. На краю сознания промелькнула мысль, что многие художники отдали бы все, лишь бы удостоиться чести запечатлеть эту картину: длинные темные волосы на белоснежной подушке, сомкнутые сиреневые бутоны глаз, рука Афродиты на затейливо расшитом покрывале. Но эта мысль так и осталась недодуманной, ибо все, что воспринимали мои глаза, было несравнимо беднее того, что чуял мой нос. Опьяняющее дыхание, апельсиновый парфюм, терпкий сладко-соленый пот (она принимала ванну нерегулярно), запах ужина, к которому она едва притронулась (копченая семга, компот из фруктов нашего сада и кофе), ее молодая женская кровь и теплый сонный аромат ее шелковой промежности. И все же — то, что воспринимало мое обоняние, было несравнимо беднее того, что я знал: что в эту секунду я был к ней ближе, чем когда-либо ранее, что все секреты раскрыты, сокровища найдены, стыд отринут, и каждый уголок души освещен и исследован. Я знал — это страшное, древнее божественное знание перешло ко мне от него— что нет способа более полно соединиться с любимым существом, чем убить его.

Арабелла проснулась только когда я спрыгнул с подоконника. Я сохранял сознание, но был замурован в свой голод, как одинокое семя в землю. Ты становишься тем, кем быть не должен — и внезапно испытываешь наслаждение.

Она должна была закричать. Согласно всем канонам литературы, она должна была закричать. Но люди редко делают то, что должны по мнению писателей. Вместо того чтобы издать вопль, она лишь раскрыла рот, и я услышал тихий звук, в котором соединились потрясение и отвращение, — почти икоту. Медленно, словно в ее распоряжении было все время мира, она приподнялась на локте. Ужас заострил ее черты. Я смотрел, не отрываясь. Затем опустил когти на покрывало и стянул его. При виде ее наготы член снова напрягся, и я почувствовал, как на него капает моя же собственная слюна. Пауза в спектакле затягивалась. Она повернулась, чтобы выскочить из постели, но я схватил ее за лодыжку и дернул на себя. Это прикосновение заставило мой член снова съежиться. Трахать, убивать, жрать. Трахатьубиватьжрать. Только не…

Она попыталась лягнуть меня свободной ногой, но промахнулась: я двигался слишком быстро. Нечеловеческая скорость давала мне иллюзию предвидения. Арабелла начала было открывать рот для крика — но вдруг узнала меня. Я ждал этого. Иногда ты понимаешь, чего ждал, только когда это происходит. Мы оба застыли. Она посмотрела мне прямо в глаза. А потом сказала:

— Это ты.

А затем — потому что она знала, что это я, и потому что я мог убить все лучшее в ней перед тем, как убить ее саму, и потому что милосерднее было начать с конца — я выпустил зверя.

Распоротое бедро обдало меня брызгами теплой крови. Ее кожу словно усеяли гранаты. Она повторила: «Это ты». Я схватил ее за шею и вздернул. Голод сжимал меня со всех сторон, как чрево матери, и я должен был помочь самому себе родиться из него. Я должен был родиться. Запомни это, сказал он. Запомни, потому что очень скоро ты перестанешь замечать детали.

Я хотел поговорить с ней. Больше всего на свете я хотел сказать: «Да, это я». Я не мог унять дрожь, которая мне от нее передавалась. И хотя она была крохотной — всего лишь досадная заноза — ни я, ни мой близнец не могли от нее избавиться. Я выжал из ее глотки последний воздух и взглянул ей в глаза. Боже мой, как прекрасно. Запомни это— но я не обладал терпением моего близнеца. Запах крови ударил в ноздри финальным аккордом. У меня подкосились ноги. Я больше не мог сдерживаться. Швырнув Арабеллу обратно на кровать, я всадил клыки — самый первый, самый чистый и сладкий восторг— в ее горло.

Это было безумие (наш непричастный к злодеянию летописец перечислил бы здесь сухие факты: разорванные трахея, сонная и бедренная артерии; обширные повреждения тканей на туловище, бедрах и ягодицах; выпотрошенные кишки, почки, печень и сердце; разрыв легких и промежности), но в безумии, как и в урагане, есть центр, тихая зона, где происходит что-то еще, какое-то более страшное преступление. Дойдя до этого центра, ты отнимаешь жизнь. Жизнь. Ее нельзя заглотить разом, и ты дробишь ее на куски, ломти, доли. Жизнь Арабеллы Марлоу, в девичестве Джексон.