Страница 50 из 83
Если и оставался у меня кто-то, то это Джин. Она была последней из всего моего семейства, и в этом одиночестве я мог сделать что-нибудь хорошее для нее. Убей я сам себя здесь этим оружием, и они обвинили бы меня в смерти Эзры. Дело закрыли бы. Возможно, тогда Джин смогла бы обрести какое-то умиротворение, оставив Солсбери и уехав в то место, где призраки одних утраченных любимых посещали бы других, но не ее. Смог бы я сделать то же самое, случись подобное с Ванессой?
Но такое никогда не случилось бы. Ванесса шла дальше, и так правильно. Тогда к черту все это! Одно мгновение храбрости.
Я взвел курок пистолета, и в его звуке была завершенность.
Неужели я приехал сюда, чтобы сделать это? Нет. Я приехал, чтобы выбросить в канаву оружие, увериться, что его никогда не найдут и не смогут использовать против Джин. Мысль о заключительном действии казалась правильной. Одно мгновение, возможно, вспышка боли – и Джин была бы свободна. В конце Миллз получила бы фунт ее плоти и мою жизнь.
Я пристально смотрел на реку, наблюдая за тем, как легко туман садится на воду, придавая ей новую глубину. Золотой край солнца всплыл из-за деревьев, мое последнее солнце, и я не сводил с него глаз. Мир распрямлялся с решительной ясностью, и я так отчетливо все это видел: зеленые поля, темные деревья, грязную змею реки, которая двигалась так, будто ее тоже уничтожали.
Я приставил дуло к подбородку, плотно прижал его и ждал, пока достанет мужества нажать на курок, я искал силу в нахлынувшей волне лиц. Увидел мать, когда под ней провалился пол. Джин, проклинающую меня за то, что правду Эзры я сделал своей собственной. Я видел ее лицо на похоронах, отвращение, когда я попытался взять ее за руку. Потом Ванессу – жестоко избитую и изнасилованную в вонючей грязи. Я почувствовал стыд, настолько всеобъемлющий, что даже сейчас он отравлял меня. Я позволил увести Ванессу так далеко и дал случиться этому. Во взрыве ненависти к самому себе я наконец нашел силу, которую искал. Спусковой крючок двинулся под пальцем, чтобы сжечь меня, и я ткнул дулом в подбородок так сильно, что пришлось вскинуть голову. Я открыл глаза, чтобы снова посмотреть на небо. Оно простерлось надо мной как Божья длань, и в небесном куполе неподвижно парил один-единственный ястреб. Он сделал круг, и я стал наблюдать за ним. Тогда он издал крик и улетел, и я понял, что не смогу нажать на курок.
Оружие сдвинулось в сторону – теперь оно висело на моем пальце, и я наконец заплакал в тишине. Слезы жгли мне щеки, падали на сведенные вместе колени. Я уронил оружие в реку, даже не подняв головы. Став на колени, я прижался лбом к холодным металлическим перилам, мои плечи тряслись. Я плакал от нахлынувших воспоминаний, оттого что столь многое в жизни не состоялось, и это открыло мне огромную и ужасную правду. Я был жив и оплакивал ту свою жизнь. Там было все, что я оставил, и слезы все прибывали.
И вот таким я ушел от реки – чувствуя прилив новой силы, что-то похожее на надежду. В дороге японял, что случилось. Я снова ударился о дно, но на сей раз успел подскочить. Я остался живым не потому, что мне не хватило храбрости. Я мог спустить курок, но не сделал этого. Почему? Потому что жизнь не была совершенной и никогда таковой не будет. В этом Макс оказался прав.
Я отправился домой. Остановился в начале подъездной дороги и проверил почтовый ящик. Фотографии Алекс, которую я оставлял для Хэнка, не было, очевидно, он уже приезжал. В некотором смысле я был рад тому, что мы не встретились; в его голосе чувствовалось недоверие, и я не смог бы вынести, увидев недоверие еще и в его глазах. Позже, возможно, но сейчас я был без сил.
Только войдя в кухню, я почувствовал, насколько опустошен. Все, что я мог сделать, это стащить с себя сапоги. Дом был пуст, но я и не ожидал ничего другого. Мне хотелось есть и выпить кофе, но в кресле было так хорошо! Поэтому я уселся за маленький стол, где Барбара проводила много времени, составляя короткие записки и разговаривая с друзьями по телефону. Я почти физически ощущал ее там, ее запах и привычный смех. Я положил ноги на стол. Мои мокрые и грязные штаны испачкали бумагу для принтера. Сидя так, я не сводил глаз с мигающего красного глаза автоответчика. Наконец я нажал кнопку, и механический голос сообщил мне о том, что поступило семнадцать сообщений.
Тринадцать пришли от репортеров. Я их стер. Одно было от Хэнка, подтверждающее, что он забрал фотографию, и три – от Барбары. В первом она была приветлива. Во втором – вежлива. Но в своем последнем сообщении голос звучал сердито. Она не кричала, но я узнал контролируемые, четкие интонации: где был я? Вот в чем вопрос и я знал, что она себе вообразила: я находился у Ванессы.
Я стер и ее сообщение, а потом глянул на часы. Было 6:30 нового дня. Спать уже поздно, и я отправился варить кофе. Когда зазвонил телефон, у меня в руке был кофейник, куда я набирал воды из-под крана. Я позволил аппарату принять звонок. Через мгновение пришло сообщение от Барбары. Закрыв кран, я занялся кофеваркой. И вдруг застыл на месте, услышав голос Джин. Он был слабым и напряженным.
– Ворк, ты дома? – Ее голос прерывался. – Ворк, пожалуйста… – Она кашляла.
Я выронил кофейник в раковину и схватил телефон.
– Я слушаю, Джин. Не вешай трубку.
– Хорошо, – проговорила она едва слышно. – Хорошо. Я хотела… – Она начала кашлять. – Я хотела сказать тебе…
– Джин. Что? Мне не слышно тебя. 1де ты?
– …сказать тебе, что все о'кей. Что я прощаю тебя. Ты запомнишь это?
– Джин! – вскрикнул я, внезапно ужаснувшись, – Где ты? У тебя все хорошо?
Какое-то время звучал только мой голос и слышал ее дыхание. Когда я заговорил снова, то уже умолял ее:
– Пожалуйста. Скажи мне, что происходит.
– Обещай мне, что будешь помнить. Мне необходим это услышать.
Я ответил, зная, что ей надо было это слышать, а мне нужно было это сказать:
– Я буду помнить.
– Я люблю тебя, Ворк, – прошептала она. – Не позволяй Алекс говорить, что ты другой. – Ее голос исчез, затем возвратился, немного окрепнув. – Мы всегда были семьей. Даже когда я ненавидела тебя.
Я знал, что она тогда сделала, и не мог вынести этого.
Затем ее голос появился снова, перейдя почти на шепот.
– Это должно было значить больше. Я должна была…
– Джин! – закричал я. – Ради Бога!
Я подумал, что она положила трубку, поскольку после моего взрыва установилась тишина, но потом услышал ее тонкий хрип, перераставший в слабый смех, похожий на шелест травы.
– Это забавно, – сказала она. – Бог. – Потом сделала вдох. – Я сообщу ему.
Я различил, как выпала телефонная трубка из ее руки и упала на пол, и потом ее голос, как будто на расстоянии.
– Ради Бога, – проговорила она, но больше не смеялась.
– Джин! – не переставал кричать я. – Джин! – Но она не отвечала, и те ужасные слова всплыли в моей памяти: «В третий раз все сбудется».
Я положил трубку телефона, не прервав связи. Набра 911 со своего мобильного, сообщил диспетчеру, что случилось, и назвал адрес Джин. Диспетчер уверила меня, что немедленно отправит туда ИВС, [7]и я повесил трубку. Затем набрал номер домашнего телефона Джин, но линия была занята. Вот где она находилась.
Я натянул грязные сапоги, захватил ключи и выскочил в дверь. Грузовик не был предназначен для езды по такой дороге, но здесь не было интенсивного движения, и я добрался к дому Джин раньше санитарной машины. Шаткие доски вибрировали под моими ногами, когда я взбегал на крыльцо. Я навалился на дверь, но ничего не получилось. Собака лаяла на меня с другой стороны улицы. Я выбрал подходящее место и ногой ударил в дверь. Древесина раскололась, и я оказался внутри, в темноте и затхлости, зовя Джин, выкрикивая ее имя. Внезапно из спальни вышла Алекс. На ней были боксерские шорты и футболка, ее волосы торчали во все стороны. Похоже, она только что проснулась.
– Где Джин? – потребовал я.
7
[vii]Иностранные военные стажеры на практике в США.