Страница 12 из 42
Следующим днем на заработки мне идти было не надо. Ничего, кроме обычной помощи по хозяйству миссис Моралес. Но где-то около шести она отправила нас в аптеку за лекарством по рецепту. Думаю, пусть Леонард прогуляется. Не повредит.
Вечер был прекрасный. Дождь перестал, и воздух был свежий-свежий. И тут у нас за спиной тормозит машина. Большой черный автомобиль американского производства. Я глянула через плечо. Водителя я не рассмотрела, а вот окно со стороны пассажира было опущено, и меня в упор разглядывал мужчина. Я сразу его узнала. Каждый день, выходя из дома, где бы мы ни жили, считая с моего тринадцатилетия, я оглядывалась по сторонам, не притаился ли где этот человек.
И вот он передо мной собственной персоной.
Я схватила Леонарда за руку. Никогда раньше не цеплялась за него с такой силой. Меня будто выпотрошили и льдом набили. И такое странное ощущение меня охватило: захотелось писать, только я знала, что если начну, то не смогу остановиться. Ну, до этого, слава богу, не дошло.
— Живее, Леонард, — говорю.
А он отвечает:
— Ой. Руке больно.
Я отволокла его к Доку и с порога оглянулась. Машина проследовала за нами и остановилась напротив дома. Я знала: они меня дождутся.
Док так и уставился на меня.
— Перл, — говорит, — что стряслось? Что с тобой?
А я-то думала, что могу сохранять хладнокровие в любой ситуации…
— Слушай, — говорю, — не знаю, сколько Леонард пробудет у тебя на этот раз. Дело не терпит отлагательства. Договорились?
И я опускаюсь на колени, и обнимаю Леонарда, и прижимаю к себе. Крепкокрепко.
— Ой, — говорит Леонард. — А ты скоро?
Чтобы не напугать его, выхожу не оборачиваясь. Не надо ему видеть мое лицо.
Криворотый меня поджидал. Глаз с меня не спускал, когда я выходила от Дока. Да и в окно небось подглядывал.
«Надо бежать», — подумала я. Только ноги у меня подкашивались, и никуда бы я от них не делась.
— В машину сама сядешь? — спрашивает.
Я подумала о гордости и об обещании, которое дала самой себе. Подошла к машине и села на заднее сиденье.
Мы едем уже довольно долго. Сперва мне казалось, он везет меня в тюрьму. Теперь я так не думаю. Уже темнеет, а мы мчимся и мчимся. Похоже, в южном направлении. Может, в Лос-Анджелесский централ? Хотя вряд ли. Скорее всего, тормознем где-нибудь на шоссе.
А пока несемся в никуда. Мрак. Дорога ведет все выше и выше. Горы, что ли? Никогда не была в горах.
Никто пока не произнес ни слова.
Криворотый оборачивается и смотрит на меня. И руку свесил со спинки сиденья. У самого лицо каменное. Это, наверное, специально для меня.
В глазах у криворотого плещется ненависть.
Странная штука происходит со мной под его взглядом. Наверное, есть какое-то объяснение этому, только мне кажется, что я словно покинула свое тело. Я по-прежнему все вижу, но с необычной точки. Откуда-то из-за плеча.
У парня за рулем светлые волосы, и он очень хорош собой. В другое время я бы рассмотрела его получше. В зеркале заднего вида отражаются его глаза. Особой ненависти в них нет. Он старается ненавидеть меня, но у него не очень получается. И это его злит.
Криворотый говорит:
— Рано или поздно ты бы все равно попалась. Что я говорил, Чет?
Блондина, значит, зовут Чет.
— Сколько фотографий несовершеннолетних девчонок я пересмотрел! Каждую неделю, в каждом участке Калифорнии. Это был всего лишь вопрос времени.
Какая же ненависть нужна, чтобы так рыть землю! Ему это, наверное, непросто далось. Но часть меня за плечом подсказывает: нет. Не говори этого. Вообще молчи. Слова не помогут. И не забывай про гордость.
Я сижу в грязи. Вокруг потемки. Правда, луна светит, и звезды. Дождь лил целых пять дней, и воздух прозрачен. Земля вся мокрая, и я тоже промокла насквозь. Руки у меня скованы наручниками за спиной, чтобы я не сбежала.
Блондин присел на камень, а криворотый стоит рядом со мной, в руке пистолет. Я не вижу его рассеченной губы, слишком темно. Но эта губа так и стоит у меня перед глазами. Даже если я зажмурюсь, никуда от нее не деться.
— Господи, Бенни, — говорит красавец блондин. Это его первые слова. — Она же совсем девчонка, мать твою перемать.
Криворотый отвечает:
— Он не твоим напарником был.
— Грузи ее в машину.
— Чтобы подвергнуть его семью такому испытанию? Чтобы его жена и дети узнали, что эта сучка устроила? Ты сбрендил? Они этого не заслужили. Пусть расскажет все как надо прямо сейчас. Вот здесь, перед нами. Иначе она тут и останется.
Ненависть слышится в его словах, никуда она не делась. И все-таки мне кажется, он себя специально накачивает.
Они стараются запугать меня, чтобы я выполнила любое их желание. Только чего они от меня потребуют? А если я не соглашусь?
На душе у меня пусто и спокойно, и я смотрю на них из-за собственного плеча. Только упаси вас боже от такого спокойствия. Ужас породил его.
По-моему, я стала что-то напевать. Я не нарочно. Запелось, и все. Я и не сознавала, что пою, пока криворотый не пробурчал:
— Что происходит?
Вот и первый вопрос. Я-то думала, говорить мне не придется. И вот он напомнил мне кое-что. Ведь эту песенку я всегда пела Леонарду на сон грядущий.
Только криворотому этого знать не обязательно. Тайна останется между мной и моим мальчиком.
— Забей, — говорю.
— «Забей», — передразнивает он. — Нормально говорить умеешь?
Умею, только из-за тебя все вмиг забыла. Все мои тренировки насмарку. Страх вышиб заученное из головы.
— Надо говорить: «Ничего особенного», — поучает он.
Ага. Тут у нас все особенное.
У блондина такой вид, словно ему не терпится поскорее покончить со всей этой байдой, как бы она ни обернулась. Луна освещает его, и я могу разглядеть на лице у него страх и неуверенность. Ненависти ему явно не хватает. А взять неоткуда, как ни старайся.
— Господи, Бенни, — говорит он. — Забираем ее и уматываем.
— А его семья? Ни хрена мы не уматываем. Как мы можем опоганить память о нем? Ребята все сделали, только бы никто никогда не узнал, что он погиб без штанов. Нет уж, пусть выдаст все, как полагается. А мы посмотрим, брать ее с собой или нет.
Ведь специально подпустил угрозы в голос, чтобы мне страшнее стало.
Я смотрю на звезду. Наручники впиваются в кожу. Мне больно. Я рукой не могу пошевелить.
И я уже больше не гляжу на них из-за плеча. Плохо дело. Не вовремя я вернулась в собственное тело.
Ствол упирается в ложбинку у меня на затылке. Это пистолет дрожит у него в руке или я сама дрожу? Не могу сказать наверняка. Скорее всего, трясусь я.
— Ну, что скажешь в свое оправдание? — Тон у него уже другой. Испуганный какой-то и расстроенный. Мне даже делается его жалко. — Колись немедленно, говори правду. А потом отрепетируем, что ты покажешь на суде.
— Правду я скажу на суде, — говорю.
За эти слова он готов удавить меня до смерти. Но уж очень ему хочется устроить мне пожизненное. Хуже не придумаешь. А как же тогда Леонард?
Нет, никто не может разлучить меня с Леонардом. И никто не отнимет у меня гордость.
— Ух ты, — шипит. — Крутую корчишь?
Да уж. Круче некуда.
— Вот тебе моя версия. Ты к нему прицепилась, завлекла к себе, раздела и застрелила как собаку, все ради кредитных карт и денег в кошельке. Воспользовалась его слабостью. Вот как все было. Дома остались жена и трое детей. Трое сиротинок.
Ну что он заливает? Ведь вокруг ни души, кроме нас. Ты сирота, если у тебя оба родителя умерли. Леонард не сирота, хотя его отец застрелен. И надеюсь, не станет сиротой сегодня. Но я не произношу этого вслух. Я храню молчание.
— А как насчет мужика, которого посадили за соучастие? — Опять в голосе угрозы хоть отбавляй. — Этого, как его, Джулиуса Бэнкса? Это он был организатором? Он тебя заставил? Если так, скажи мне. Только быстро.
— Малыш Джулиус вообще ни при чем, — говорю.