Страница 57 из 91
— Нас восемь в квартире сестер Капп. Мы собираемся обойти весь дом, этаж за этажом, чтобы собрать всех.
— На меня не рассчитывайте, — Микки отвернулся и зашагал к своей квартире.
— Мистер Дайм! Что бы ни случилось, мы должны держаться вместе.
— Сильный действует, слабый реагирует, — ответил Микки.
— Что вы сказали?
— Что идет вверх, не может идти вниз, если определиться, что такое низ.
Это сказала не мать. Микки придумал эту фразу в десять лет, надеясь порадовать ее. Он думал, что фраза хороша, но она на двадцать четыре часа заперла его в чулан без еды и питья, с одной лишь банкой, чтобы справлять нужду. Тогда он понял, какова темнота на ощупь. Также понял, что он не философ и не литературный критик.
Хокс вновь позвал его, но Микки не ответил и не оглянулся.
Дверь в свою квартиру нашел открытой. Выключатель не работал. Микки увидел то ли плесень, то ли мох. На стенах, на потолке, везде. Комнаты купались в грязно-желтом свете. Микки разозлился. Действительно разозлился.
Мебель исчезла. Никто не мог все украсть за короткий период его отсутствия. Он не понимал, что происходит.
Стоял в спальне, с пистолетом в руке, но стрелять было не в кого. Эта новая реальность, эта плохая реальность, окружала его, а ему требовалось взять ее под контроль. Что мать подразумевала, говоря «надеть ошейник»? Что подразумевала, говоря «взять на поводок»? Тогда все звучало так мудро, так правильно. Но реальность — не собака, которую можно схватить за загривок.
При жизни матери все восхищались ее интеллектом. Конечно же, она не могла ошибаться. Все дело в нем, Микки. Ему не хватало ума, чтобы понять смысл ее слов.
Он чувствовал, что должен об этом подумать. Может, ему стоит закрыться в чулане на двадцать четыре часа, захватив с собой только банку, чтобы справлять нужду. Может, там он сообразит, что к чему, а лучшая реальность за это время вернется, заменив нынешнюю плохую. Может. Но у него даже банки не было.
Хулиан Санчес
Большинство людей жили в бурной реке образов, постоянно пребывающей в фазе наводнения, переполненной потоками света, обычно сливающимися в гармонии, изредка хаотически перемешивающимися, и люди плыли в этих потоках, практически не задумываясь о том, как эти потоки воздействуют на мысли и формируют бытие, начиная от истока-рождения до дельты-старости. Если взять весь объем информации, поступающей в мозг, то половина поступает через глаза, а вторая — через все другие органы чувств.
Пробыв сорок лет в глубочайшей ночи, Хулиан Санчес узнавал мир главным образом по форме и текстуре, скользя по поверхностям предметов чувственными подушечками пальцев, и по непрерывной музыке жизни, которая иногда состояла из аритмичной дроби, выбиваемой дождем по стеклу, а в других случаях превращалась в симфонию городской улицы. Он так хорошо чувствовал звук, что частенько мог поймать жужжащую муху, которая слишком уж донимала его.
Хулиан стоял на кухне своей квартиры, «1-А», пил кофе из кружки, прислушиваясь к бушующей за окном грозе, когда со всех сторон поднялся электронный визг, какого раньше ему слышать не доводилось, и пару этому визгу в какой-то момент составил подземный гул, который раздавался и днем: тогда Хулиан даже позвонил на пост службы безопасности, чтобы узнать причину.
Когда визг и гул стихли, Хулиан тут же понял: произошло что-то важное. Дождь больше не бил в окно, вода не бежала по сливной трубе, которая проходила рядом с кухонным окном, деревья во дворе не шуршали мокрой листвой, мгновенно смолкли и другие голоса грозы. Также ушли и все прочие привычные звуки: гудение холодильника, урчание посудомоечной машины, потрескивание стеклянной колбы кофеварки. На кухне повисла невероятно глубокая тишина.
Вместе со звуками ушли и знакомые запахи кухни: кофе, освежителя воздуха с сосновой отдушкой, которым воспользовалась приходящая домработница (она прибиралась в квартире и готовила дважды в неделю), корицы (булочки лежали в вазе на столешнице).
Через приоткрытое окно над раковиной на кухню больше не проникал насыщенный озоном воздух, пахнущий влажной землей. Протянув левую руку, Хулиан не обнаружил сетчатого экрана. Поискав рукоятку, открывавшую левую половину окна, нашел только гнездо, в которое эта рукоятка устанавливалась. Поискал рукоятку правой половины, нашел и поморщился — ее покрывала паутина. Повернуть рукоятку не удалось: механизм заклинило намертво.
В недоумении Хулиан отошел в сторону от раковины и поставил кружку, которая, однако, не стукнула о столешницу, а с глухим стуком разбилась о гранитный пол. Хотя после ухода домработницы не прошло и двух часов, Хулиан обнаружил, что пол покрыт толстым слоем пыли и мусором, вроде бы истлевшими тряпками и кусками штукатурки, от которых пахло гипсом и песком.
Отвернувшись от исчезнувшей столешницы, Хулиан унюхал плесень. И вроде бы давнишний запах мочи.
Он ничего не понимал. Ранее знал каждый квадратный фут квартиры и местоположение мебели как свои пять пальцев, более того, обрел шестое чувство, позволяющее воспринимать и форму предметов обстановки, некий психический радар. И теперь этот уникальный радар говорил ему, что кухонный стол и стулья не стоят на положенных им местах, они исчезли.
Обычно, передвигаясь по квартире, он не испытывал необходимости вытягивать перед собой руки, но теперь ему пришлось вернуться к этому методу: да, знакомая мебель исчезла, но ведь что-то могло появиться на ее месте. Скоро он выяснил, что кухня совершенно пуста, как ему и указывал психический радар. Под туфлями хрустел песок и мусор.
Хулиан гордился тем, что может жить один, и у него крайне редко возникала необходимость обратиться к кому-либо за помощью. Однако странная трансформация кухни нагнала на него страха. Ему требовался зрячий человек, который мог прийти и объяснить, что здесь произошло.
Похлопав по карманам кардигана, он с облегчением обнаружил, что мобильник по-прежнему при нем. Нажал кнопку, услышал звонок, показывающий, что мобильник включен, а потом, после короткого колебания, набрал номер стойки консьержей. Падмини всегда помогала ему, не выказывая даже намека на то, что слепой вызывает у нее жалость. Хулиан терпеть не мог жалости. Набрав номер и нажав клавишу вызова, он поднес мобильник к правому уху… подержал, пока не убедился, что связи нет.
В недоумении и тревоге, но еще не запаниковав, он пошел к тому месту, где всегда была дверь в столовую, обнаружил ее. На пороге Хулиан услышал бормочущие голоса, странные и взволнованные, доносящиеся откуда-то из квартиры, хотя, кроме него, в ней никого быть не могло.
Филдинг Уделл
Мир пребывал даже в худшем состоянии, чем он представлял его в своих самых жутких прогнозах. Как выяснилось, ситуация очень уж напоминала фильм «Матрица». Все — ложь, мирная реальность проецировалась ему в мозг Правящей Элитой, но теперь их суперкомпьютер сломался, и проекции уступили место действительности. Он представлял себе накрытые куполом города, в которых последние двадцать или тридцать миллионов людей с промытым мозгом защищались от насыщенной токсинами, перегретой, покрытой льдом, зараженной радиацией, лишенной лягушек бесплодной пустыни, в которую превратилась большая часть планеты, отравленного ада, на полях и улицах которого догнивали миллиарды трупов. Но теперь он видел, что находится совсем и не в городе, не под защитой непробиваемого силового поля.
Он жил в руинах, но прочищающий мозги луч убеждал его, что он пребывает в отдельной квартире роскошного здания. Даже мебель не была настоящей, и после поломки суперкомпьютера в квартире ничего не осталось, за исключением нескольких дохлых насекомых и обрывков пожелтевшей от времени бумаги.
Подойдя к окну, вытерев со стекла пыль и посмотрев на двор тремя этажами ниже, в лунном свете Филдинг увидел не цветы, не аккуратно подстриженные зеленые изгороди и деревья, не фонтаны, а развалины и буйство дикой растительности. Разбитые чаши давно пересохших фонтанов напоминали выброшенные на берег раковины огромных размеров. Не осталось ни единого дерева. При лунном свете определить другие растения представлялось затруднительным, но он мог сказать, что раньше ничего подобного не видел. В лучшем варианте их все-таки породила природа, в худшем его глазам открылись демонические мутации. Неведомая трава волнами покачивалась над извилистой тропой, протянувшейся от двустворчатой двери на западе к восточной стене, ворота в которой вели к отдельно стоящему гаражу «Пендлтона», расположенному за основным зданием.