Страница 21 из 31
– Что-то не так? – озабоченно спрашивает Грегори.
Сэмюель наконец садится с нами за стол и тоже смотрит на меня с тревогой.
Улыбаюсь, качаю головой. Обвожу восхищенным взглядом эльфеныша, стол с угощениями.
– Нет, все так. Все настолько так, что и представить себе невозможно!
8
День, как и все дни здесь, похож на остальные и вместе с тем совсем не похож. Набродившись и нарезвившись в лесу, я погружаюсь в сладкую дрему, сморенная ласковым солнцем. Меня будит Грегори, легонько шлепая по плечу. Раскрываю глаза и изумленно смотрю на него. Он с таинственным видом кивает в сторону ветвистых кленов.
– Взгляни, – произносит одними губами. – Только тихо. – Подносит к ним палец.
Затаив дыхание, тихонько приподнимаюсь и вижу олененка. Пугливый, на тоненьких ножках, он прислушивается, но нас не замечает. Минуту стоит на месте и несмело уходит прочь.
– А мамаша где? – шепотом спрашиваю я.
– Где-то поблизости, – так же тихо отвечает Грегори.
Домой возвращаемся уставшие и умиротворенные. Отмечаю про себя, что в городе, как бы успешно ни прошел день, никогда не чувствуешь под вечер такого удовольствия, не находишь радости в утомлении. Городская усталость валит с ног и навевает грусть, здешняя же лишь предупреждение: настала пора передохнуть. Чтобы с новыми силами встретить следующий день.
– Ну как, не по душе тебе пришлись стихи Йитса? – спрашивает Грегори.
Мы сидим на скамейке с высокой спинкой возле цветочных грядок. Солнце почти закатилось за горизонт и напоминает о себе лишь дугой оранжевого света. Рука Грегори на моих плечах. Сидим просто как друзья, но окружающее нас пространство будто до предела нагрето и готово воспламениться от малейшей искорки.
– Стихи Йитса? Как тебе сказать… Знаешь, я сегодня прочла еще одно стихотворение, пока тебя не было. Маленькое, строк в десять, и то не до конца…
– Если не до конца, значит, я прав, – говорит Грегори. – Йитс не твой поэт.
– Да нет, ты послушай, – произношу я, почему-то все сильнее и сильнее волнуясь. – Понимаешь, если бы о том, про что я прочла у Йитса, мне сказали бы обычными словами, я, наверное, отмахнулась бы от этого разговора. А тут… Целый фонтан чувств. Хочется поспорить, доказать, что я думаю по-другому…
– Что это было за стихотворение? – немного помолчав, спрашивает Грегори.
Смущенно опускаю глаза. Нет! Не смогу я сказать ему, что стихотворение было о необходимости сдерживаться в любви, – слишком неудобно.
– Не помню… На название даже не посмотрела, а смысл сложно передать.
– Ну хотя бы… – начинает Грегори.
Перебиваю его, чувствуя себя загнанной в угол.
– Я потом его найду. Найду и обсудим, хорошо?
Грегори продолжительно смотрит на меня потемневшим многозначительным взглядом. Что он хочет сказать? Что я веду себя глупо? Или что не имею права возражать Йитсу? Или что слишком хорош вечер и жаль тратить его на бессмысленную болтовню?
– Кимберли… – неожиданно ласковым шепотом произносит Грегори, и мне кажется, что вот-вот вспыхнет та самая искорка. – Как хорошо, что ты предложила тогда… И что мы выбрались к Сэмюелю. Впрочем, мне было бы все равно… – Резко умолкает, сжимает губы, поводит бровями и медленно отворачивается.
Я гадаю, в чем дело. Изнываю от жажды отставить все обсуждения и воспоминания на свете и почувствовать прикосновение этих рук к своей потяжелевшей высоко поднимающейся груди.
Молчание затягивается. Что его останавливает? – думаю я. Может, я оказалась совсем не той, за кого он меня принимал? Разочаровала его? Меня почти охватывает отчаяние, когда Грегори вдруг уверенным движением убирает руку с моих плеч и крепко сжимает мои пальцы.
– Пойдем ко мне? В мою комнату? Покажу тебе фотографии, другие книжки?
Книжки? – звенит в моей голове. Нет, в эту минуту книжки интересуют меня меньше всего на свете. А вот комната…
Беру его за руку и не глядя на него, чтобы он не видел отражающихся на моем лице чувств, киваю.
– Пойдем.
Шагаем вверх по лестнице, и я с ужасом сознаю, что, если Грегори начнет мне показывать фотографии, я сама их отброшу, повисну у него на шее и не разожму рук, пока он не уложит меня в кровать и не начнет осыпать ласками. Перед дверью, будто сговорившись, на миг приостанавливаемся и так крепко сжимаем руки, что больше не нужно слов. Грегори подхватывает меня, и вот наконец наши губы сливаются…
На нас обрушивается лавина необузданной страсти. В страсть превращается все – все до единой мысли, чувства, желания. Срывая с себя одежду – с такой поспешностью и неудержимой силой, что трещат швы несчастной футболки, – я слышу где-то на краю сознания едва различимое «никогда не отдавай всего». И сгораю от желания, вопреки этим потрясающим, почти живым строчкам, назло почти тридцати годам собственной жизни, когда я и не подозревала, что значит любить мужчину, – сгораю от желания отдать Грегори все без остатка. Отдать больше, чем могу…
Губы жжет от сумасшедших поцелуев. Кажется, распух весь рот, но до чего же это приятно! Дышать тяжело, но с каждым вздохом будто больше и больше раскрывается сердце, а осознание того, что ты пленница страсти, как ни удивительно, освобождает от прочих зависимостей. В голове искристый туман. От сладостной боли ноет каждая косточка, но врачи и примочки не требуются. Тут поможет единственное – очередная порция ласк. Может, чуть погодя.
Долгое время лежим в темноте, медленно водя по руке и бедру друг друга кончиками пальцев. Звучит, может, несколько глупо, но после пламенного соединения не найти лучшего способа уверить партнера в том, что огонь угас лишь на время, но вспыхнет вновь и вновь, еще сотни, тысячи раз.
– Что-то совсем не хочется спать, – шепчет Грегори. Его дыхание еще неровное, рука останавливается в районе моей талии. О эти волшебные руки! Вспоминаю, как некоторое время назад была в них точно кусок податливой глины, и снова пробирает дрожь.
– Спать? Мне тоже не хочется…
– Может, тогда все же посмотрим фотографии? – негромко смеясь, спрашивает Грегори.
– Давай! – Теперь я нахожу эту мысль весьма занятной. Побольше узнать о том, кому позволила украсть собственное сердце. Что может быть интереснее?
Грегори обматывает вокруг бедер простыню, а я, вдруг представив, что сейчас он зажжет свет, и устыдясь своей наготы, хватаю отброшенное на спинку кровати покрывало и заворачиваюсь им. Щелкает выключатель торшера, я зажмуриваюсь, моргаю и осматриваюсь.
Обставлена комната весьма скромно, как и все в доме Сэмюеля, но тут всюду – на письменном столе светлого дерева, на многочисленных полках с книгами – рамки с фотографиями и на многих из них Грегори. Как странно.
– Ты что, привез все эти снимки с собой? – спрашиваю я.
Грегори выдвигает ящик стола и достает небольшой фотоальбом.
– Нет, почему же. Они здесь всегда. Это моя комната.
– Как? Совсем твоя?
– Ну да. Я нередко навещаю Сэмюеля. Что тут удивительного?
Пожимаю плечами. Впрочем, он прав. Удивительного тут как будто ничего. Только… как же ему удается и часто бывать здесь и красоваться хотя бы на половине мамашиных приемов? Воспоминание о его семье отдается в душе неприятным чувством. Пытаюсь вообразить, с каким видом Грегори является на светские семейные торжества, и не могу. Хотя и тем, какой он обычно у Стивена, теперь представить его довольно сложно. Настроение резко портится. Лучше бы совсем не думала о том, что было прежде, не смазывала бы впечатления от первой волшебной близости…
Чтобы отвлечься от мыслей о жизни в городке, внимательнее всматриваюсь в фотографию на столе. На ней – двое ребят. Первый в одной руке держит бокал, а второй хохочет, согнувшись пополам. С удивлением узнаю в смеющемся Грегори. Или я ошибаюсь?
– Это… ты? – спрашиваю неуверенным голосом.
Грегори уже сидит на краю кровати – приготовился показывать мне снимки в альбоме.
– Да, я. Восемнадцатилетний болван. А рядом Джаспер. Это мы у Стивена, тогда там все было по-другому.