Солнечный зайчик

Усмехаюсь.

– Конечно. В противном случае я бы не заорала как сумасшедшая.

– А я подумал, ты мне подыгрываешь, лишь притворяешься, что тебе страшно…

Подыгрываешь! Вспоминаю, каким спокойным тоном он рассказывал про дикаря, с каким интересом за мной наблюдал, и берет злость.

– А сам ты что, притворялся?

Грегори тихо смеется.

– Да.

– Значит, у Джаспера не было никакого друга-хобгоблина? – Пытливо всматриваюсь в его глаза.

– Разумеется, не было. Просто я недавно прочел одну книгу, Кейта Донахью. Там как раз про все эти страсти. Презанятная вещь, скажу я тебе.

Отпиваю немного вина и успокаиваюсь, хоть и делаю вид, что сержусь.

– Как же ты мог приплести сюда Джаспера? Он погиб. Разве так делают?

Лицо Грегори становится серьезным.

– Я – да, делаю. Ненавижу, когда из умершего человека лепят нечто невозможное: был-де ангельски чист, непорочен, вспоминайте исключительно хорошее – и только с траурными глазами! Я отношусь к Джасперу как к обыкновенному человеку, не как к мраморной статуе. Могу даже сочинить про него небылицу, если кажется, что из этого выйдет неплохая шутка.

Опаляю его строгим взглядом.

– Больше не надо таких неплохих шуточек, договорились?

Грегори ставит на стол свой бокал и, выпрямляясь, приподнимает руки.

– Договорились. Пожалуй, пора спать. Особенно тебе, чтобы получше успокоилась. Пошли, я провожу тебя до комнаты. – Уверенным жестом протягивает мне руку, я вкладываю в нее свою и вдруг снова чувствую себя маленькой девочкой. Младшим ребенком в семье, папиной любимицей, драгоценностью.

В моей комнате темно, только сквозь окно проникает размыто-тусклый из-за дождя фонарный свет. Грегори не зажигает лампу.

– Раздевайся и ложись, – говорит он. – Я отвернусь.

– Гм… – Растерянно останавливаюсь среди комнаты. Что он задумал?

Грегори выжидает минуту и спрашивает:

– Можно поворачиваться?

– Э-э… нет. – Торопливо стягиваю с себя джинсы, снимаю футболку и ныряю под одеяло. – Теперь – да. – Поднимаю голову и наблюдаю за своим ночным гостем.

Он присаживается на корточки возле кровати, заботливо поправляет подушку, хлопает по ней рукой, чтобы я опустила голову, и с улыбкой шепчет:

– Трусишка ты моя. Трусишка, совсем как Пуш.

– Вовсе я не такая, – принимаюсь защищаться я, стараясь не задумываться об отдающемся в ушах раскатистым эхом словечке «моя». Моя! – Да и Пушик не трус, просто осторожничает.

– Не спорь, – категорично-ласковым тоном говорит Грегори. – Оба вы – заячьи души. Он кролик, а ты… ты… Солнечный зайчик. – Наклоняет голову и целует меня в щеку, чуть-чуть касаясь теплыми губами уголка моих губ.

Я замираю, вдавливаюсь в постель и вдруг чувствую, что сейчас не сдержусь, схвачу Грегори за плечи, притяну к себе и не выпущу из горячих объятий до самого утра. Но в это мгновение он выпрямляется и на прощание лишь нежно проводит кончиками пальцев по моей щеке.

– Сладких снов, Солнечный зайчик. Ничего и никого не бойся.

Почему он не остался? – раздумываю я под музыку неутихающего дождя. Почему который день не пытается поцеловать меня по-настоящему? Узнать, что я к нему питаю? Почему больше не упоминает о своем предложении, не заговаривает о будущем?

Мысли о том, с чего все началось, едва шевельнувшись в голове, вызывают в душе мерзкую горечь. Эх! Был бы он не Колбертом, а обыкновенным парнем – таким, каким кажется здесь. И если бы судьба свела нас при каких угодно, но иных обстоятельствах!..

Чувствую, что в эти мысли лучше не углубляться, говорю себе, что разберусь во всем потом, а теперь должна смаковать каждый день, каждую минуту. Затыкаю уши, чтобы назойливые мысли не стучали в виски, и, больше ни разу не вспомнив о хобгоблинах, засыпаю.

Просыпаюсь и вижу: комната купается в утреннем свете. Прав был Сэмюель – дождь смочил землю и к рассвету тучи ушли. Поднимаюсь со смешанным чувством: на душе и тревога, и желание скорее окунуться в новый день, и неловкость. Принимая душ, вспоминаю вчерашний вечер и пытаюсь представить, как встречусь с Грегори сегодня.

Из кухни пахнет вкусностями – оладьями и жареным беконом, но я не спешу к Сэмюелю. Сначала заглядываю в гостиную – в клетке убрано, Пуш играет в новом картонном домике, на вид сытый и довольный, а Грегори нет. Выхожу на веранду, выглядываю во двор – его не видно нигде. Прислушиваюсь: в кухне негромко играет радио и шипит масло на сковородке, но голосов не слышно, скорее всего хозяин там один.

Приостанавливаюсь у стола, придвигаю книгу в зеленой обложке, открываю ее на первых попавшихся страницах и читаю:

В душе поднимается неожиданно бурная волна протеста. Не отдавать всего – разве в любви это возможно? И любовь ли это, когда ты в состоянии рассчитывать – что отдавать, а что приберечь? Неужели до конца открыть душу человеку, от одного взгляда которого в ней все цветет и благоухает, – значит умертвить любовь?

И почему меня это так волнует? Меня! В чьей жизни до недавнего времени как будто не было места любовным глупостям. До недавнего времени…

– О! Вот и наша крикунья проснулась!

На веранду выглядывает Сэмюель. Слово «крикунья» он произносит так мягко, что об обиде и не помышляешь – напротив, лицо расплывается в улыбке.

– А я думаю: вроде бы слышал шаги. Но тебя все нет и нет. Решил проверить. Наверное, ищешь Грегори?

Киваю, а самой немного совестно: спустилась, читаю стишки, раздумываю про любовь, а зайти и поздороваться с нашим заботливым Сэмюелем не посчитала нужным.

– Он куда-то уехал ни свет ни заря.

– Уехал? – изумленно переспрашиваю я. – Вроде бы никуда не собирался.

– Ну, может, возникли срочные дела, – говорит Сэмюель, приглашая меня жестом следовать за ним. – Пойдем, пока оладьи горячие. Выпьешь чаю.

В ту минуту, когда Грегори входит в кухню, пряча за спиной что-то шуршащее, я уплетаю шестую оладью и, представьте себе, мне все равно, скажется ли это на фигуре. Очень уж вкусно готовит Сэмюель! До того вкусно, что, если с таким жить, было бы невозможно остаться стройной.

– Привет! – Грегори приближается, наклоняется, чмокает меня в щеку и с таинственным видом водружает на стол нечто празднично-разноцветное в прозрачной упаковке. – Тебе! Пусть эльфы в твоей жизни попадаются только такие.

Вытираю салфеткой губы и руки и с любопытством рассматриваю подарок. Очаровательного игрушечного эльфеныша с улыбкой во весь немалый рот. Большущего! Если бы они правда существовали, наверное, и были бы примерно такого роста.

– Это ты здорово придумал! – хвалит Сэмюель, ставя на стол тарелку и чашку для Грегори. – Глядишь, так она быстрее тебя простит. Садись поешь.

Я вскакиваю с места, обнимаю сначала игрушку, потом уже севшего на стул Грегори.

– Спасибо. Если что, будет охранять меня от своих собратьев.

– Нравится? – спрашивает Грегори, весь сияя.

– Еще бы! – Возвращаюсь на место и усаживаю эльфеныша рядом с собой. – Ты что, только за ним и ездил в город?

– Еще заглянул на работу, уладил один вопрос, – говорит Грегори, приступая к еде.

– В субботу утром? – бормочу я, насилу вспоминая, какой сегодня день недели. Когда в этом нет необходимости, предпочитаю не заглядывать в календари и расписания.

– Для некоторых между средой и субботой нет никакой разницы, – чему-то усмехаясь, говорит Грегори.

Задумываюсь. Неужели верно болтают, будто все дела теперь на нем, а отец на их фабрике лишь протирает штаны? Даже если так, сейчас у Грегори отпуск, значит, любые вопросы улаживает кто-то другой – заместитель, помощник. Воспоминание о предприятии Колбертов, вообще о них наводит на странную мысль: Грегори ни разу за почти целую неделю не упомянул про родных. Почему? Складывается впечатление, что его семья – Сэмюель и погибшие Лилиан с Джаспером, а собственных отца и матери не существуют. Сама того не замечая, хмурю брови и пытаюсь вспомнить хоть одну из обожаемых Джосс сплетней. В голове лишь пестрая каша. Я не из тех, кто впитывает слухи точно губка. Может, он Колбертам вовсе не сын? – задаюсь вопросом. Да нет же, это исключено. Не желает о родственниках говорить, что тут особенного? Вероятно, до чертиков от них устал, хочет пожить в другом месте, с другими людьми.