Солнечный зайчик

Я чуть не раскрываю в изумлении рот.

– Ты был таким?

– Каким? – переспрашивает Грегори.

– Ну… – Мысли в голове путаются, но я пытаюсь объяснить, что имею в виду. – Умел вот так веселиться… гм… на полную катушку. Причем там, у Стивена?

– Да, таким я и был. Пока не получил от жизни обилие шлепков и во многом не разочаровался.

– Обилие шлепков? Ты о гибели Джаспера?

Грегори вздыхает.

– Увы, не только. В ту пору жизнь преподнесла мне несколько сюрпризов. – Поджимает губы и смотрит рассеянным взглядом на кожаную альбомную обложку.

– Это… секрет? – спрашиваю я, сама не знаю почему мечтая скорее узнать, что это были за сюрпризы.

– Нет, почему же… От тебя у меня секретов нет.

Слышать от Грегори такое признание ужасно приятно и немного стыдно. Как бы я ни гнала прочь раздумья о том, с чего все началось, они все равно постоянно здесь – нашептывают на ухо, совестят, висят на сердце камнем.

– У Джаспера была невеста, – начинает Грегори спокойным голосом, но я вижу по его взгляду, что говорить ему ой как нелегко. – Их отношения казались мне почти идеальными. Оливия была женственной, как будто честной, как будто беззаветно любящей. Я жил тогда в Вермонте, остался там после окончания колледжа, там же Джаспер и познакомился с ней, когда гостил у меня. Как-то раз я узнал, что, пока его нет, она не теряет времени даром – встречается то с одним, то с другим. Тотчас поехал к ней, сказал все в глаза. Она долго отпиралась. Лгала настолько искусно и со столь невинными глазами, что, честное слово, в те минуты было невозможно ей не верить. Тут произошло непредвиденное – зазвонил телефон. Оливия испугалась, но сразу взяла себя в руки – заулыбалась, стала изумленно пожимать плечиками. Говорит, не буду отвечать, чтобы не отвлекаться от разговора. А о том, что у нее доисторический автоответчик, совсем позабыла. Так я и вывел ее на чистую воду: аппарат вдруг стал толкать приветственную фразу, Оливия было рванула к нему, но я преградил ей дорогу. Послышался мужской голос: «Помнишь нашу ночь в прошлую субботу? Нет ли желания порезвиться вновь?». Что-то вроде этого. Какие-то гадости.

Я смотрю на него и думаю: а чем я лучше Оливии? Тоже лгунья, приспособленка…

– Я сразу ушел, – продолжает Грегори. – Она провожала меня мольбами: не рассказывай Джасперу! Я, мол, люблю его, а это все так, несерьезно. Оттого что его нет рядом, а очень хочется тепла. Тепла! Даже вспоминать тошно. – Тяжело вздыхает и сжимает альбомчик так крепко, что под пальцами проминается толстая коричневая кожа обложки. – Буквально через месяц Джаспера не стало. Он так и не узнал о том, кто она на самом деле, его сказочная фея. И слава богу!

Я слушаю молча. И не смею смотреть ему в глаза. По душе, недавно столь весенней и влюбленной, расплывается чувство неискупимой вины. Пытаюсь удержать ее, уверить себя в том, что я совсем другое дело, что и не помышляю изменять Грегори, но не верю своим доводам.

Грегори берется за голову, качает ею, проводит ладонями по щекам и опускает руки на колени.

– Немногим раньше произошло и еще кое-что… Об этом сейчас не хочется, но я обязательно тебе расскажу. Потом. Словом, все эти события резко перевернули мое представление о жизни. Людское лицемерие, ханжество, ничтожные радости вдруг стали видны, куда ни взгляни, во всем своем уродливом виде, вера в любовь, в разумность, в верность растаяла, как запоздалый весенний снег.

Что еще произошло? – размышляю я, только теперь понимая, почему у Стивена он настолько нелюдимый и сдержанный, смотрит на всех даже презрительно. Какая еще приключилась беда? Может, тоже предала женщина?

– Возвращаться в родные края мне страшно не хотелось, – говорит Грегори с тоской, от которой в душе все рвется и плачет. – Но, во-первых, у нас с Джаспером была одна задумка, осуществить которую мы собирались сразу после его отставки и на которую уже скопили приличную сумму. А во-вторых, перед отъездом в Ирак он взял с меня слово, что, если с ним что-нибудь случится, я не оставлю его родителей, стану им как сын. Поэтому я и уехал из Вермонта. Квартиру удалось купить в том самом доме, где какое-то время перед поступлением снимал комнату Джаспер. Представляешь, как повезло?

Печально улыбается, а у меня от желания вернуть этой улыбке свет сердце будто раскалывается надвое. Чувствую с ужасающей отчетливостью, что ясные дни отошли в прошлое, и уже ощущаю на себе тень надвигающихся туч из ближайшего будущего. Внутренне содрогаюсь.

– Осуществить нашу мечту мне удалось довольно легко, – рассказывает Грегори, – но радости, какую мы хотели от этого получить, почему-то нет…

Складываю губы трубочкой, вознамерившись спросить, что это за мечта, но слова будто прилипают к горлу и такое чувство, что лучше помолчать.

– Впрочем, я привык к такой жизни. Смирился с мыслью о том, что война, разрушение, насилие, притворство, ложь и обывательская ограниченность, сколь бы ни были безобразны, – неотъемлемая часть нашего существования. Развлечениями довольствуюсь одними – поездками к Сэмюелю и прогулками по лесу. Еще по субботам хожу в этот бар, сажусь за наш с Джаспером столик, пью наше любимое виски. Поначалу казалось, это несет в себе некий смысл, а теперь я просто привык. Не люблю, когда гибель близких превращают в показуху – смотрите, какой я сердечный, сколь дорожу памятью! Глупо все это. Бессмысленно.

Я сижу, низко наклонив голову, и вспоминаю о том, с какой готовностью называла его чокнутым и отвратным. Щеки – багровые от стыда. Раздумываю о богатых приемах его родителей и не пойму, почему он говорит, будто развлекается лишь тогда, когда приезжает сюда и общается с природой. Отношения с семьей у него, судя по всему, далеко не лучшие, но не может же быть такого, чтобы он к ним вообще не казал глаз? Ничего не пойму…

– Такая вот история! – взбадриваясь, восклицает Грегори. – Веселого в ней мало, но – что поделать? Будем смотреть альбом?

Киваю.

На первых страницах фотографии, где Грегори подросток. Смешной, с непокорным вихром на затылке и задорной улыбкой на юношески пухлых губах. Рядом с ним подтянутый седовласый мужчина – прижимает Грегори к себе загорелой мускулистой рукой. Виды везде экзотические – от любой постройки так и веет восточными сказками.

– Это в Ираке, с дедом, – комментирует Грегори. Указывает на три первых снимка, где они на фоне дома с причудливо оформленным окном, у пестрых рыночных лавок и возле мечети. – Багдад. А это Вавилон, ворота Иштар, точнее их копия – оригинал в Берлинском музее. Вавилон, по мнению историков, древнейший город на земле. Считается, что на террасах вавилонских Летнего и Зимнего дворцов Навуходоносора II располагались Висячие сады Семирамиды. Я видел эти дворцы собственными глазами, представляешь?

Всматриваюсь в фигурки на голубых воротах и в синее небо над головами маленького Грегори и его деда, но взгляд снова и снова приковывают к себе их лица. Уже в двенадцать лет этот парень, хоть и еще не задумывался о смерти, изменах и войнах и умел улыбаться во весь рот, был вдумчивым, любознательным и хотел походить на трудолюбивого деда. Наверное, он уже тогда был взрослее меня теперешней. Эх!

Грегори переворачивает страницу. На других снимках он более взрослый, на большинстве – с Джаспером или с ним и компанией других парней и девушек. Вот Джаспер в военной форме смотрит в камеру серьезно, без прежней беззаботности. Вот он же в цивильном обнимает девушку.

– Оливия, – говорит Грегори ничего не выражающим голосом.

Вглядываюсь в хорошенькое личико Джасперовой возлюбленной. На нем – безграничное доверие, нежность, мечта раствориться в человеке, к которому она столь трогательно льнет. Действительно ни за что не поверишь, что такая способна на подлость. До чего непостижима и коварна жизнь!

– Симпатичный был парень, – говорю чуть охрипшим от долгого молчания голосом, глядя на изображение сияющего от гордости Джаспера.

Грегори присвистывает.

– Симпатичный – мягко сказано. Он был красавец. Я не преувеличиваю.