Страница 112 из 165
Наружность господину несколько портила яркая рыжина, которую он безуспешно притемнял различными ухищрениями, пользуясь услугами самых дорогих в Петербурге парикмахеров.
Это был заведующий секретной частью канцелярии некто Фогель, человек без имени, отчества и отечества, как уверяли злые языки. Он ежедневно докладывал Милорадовичу, что полагалось по службе. Человек расторопный и далеко не глупый, Фогель был хорошо известен Бенкендорфу.
— Ничего, кроме денег, эта братия от меня не хочет и требует платить им за пустую болтовню. — Милорадович рассмеялся. — Мне иногда кажется, что они специально нанимают вралей, записывая за ними всякий вздор, чтобы потом пересказывать мне на дурном французском с грамматическими ошибками. По-русски они тоже пишут с ошибками, что прискорбно.
Фогель приподнялся и попытался возразить.
— Молчи! — прикрикнул Милорадович. — Надоел!
Но Фогель не робкого десятка подчиненный. Он все-таки открыл рот.
— Ваше сиятельство, пороча работу канцелярии, от истины дальше, чем может показаться.
— Молчи! — опять прикрикнул на Фогеля Милорадович.
— Нет, Михаил Андреевич, — вмешался Бенкендорф. — Дай сказать.
— Ну пусть говорит. Пусть! Я знаю все его уверения. Он сейчас будет ссылаться на дело Ронова, который доносил на Синявина, Перетца и Глинку. Глинка мой адъютант. И все это оказалось пшиком! Однако семьсот рублей с меня стянули, чтобы подпоить потерявших честь гуляк — уланских офицеров. А теперь он утверждает, что его агенты Перетца, Глинку, Синявина и прочих называют среди смутьянов и заговорщиков. Да вы что, братцы, спятили? — И Милорадович погрозил Фогелю пальцем.
— Ваше превосходительство, — обратился Фогель к Бенкендорфу, — заступитесь. Вы знаете, что в Париже fond secrets [54]отпускают миллионы, а у нас всего двадцать пять тысяч в год. Какие это деньги?! На них не то что прочной агентурной сети не создашь, но и детишек не прокормишь. А полицейский агент, ваше сиятельство, между прочим, тоже человек. От него польза обывателю прямая. Он предан государю императору бескорыстно. Стишок Пушкина переписать — рубль серебром накладной расход, Половому гривенник, извозчику двугривенный. Штоф горькой, страшно сказать, пирожок с урватиной, перо, чернила, бумага! Ничего бесплатно! А где взять? Доброхот переписывает: то слово забыл, то рифму. Знаете, народ какой пошел? И опять пятачок и двугривенный. Иди, предлагаю, Василий Петрович, погляди вон за тем — усатым. Пожалуйте полтинник — в ответ! Вот вам и экономия!
— Теперь ты видишь, какова цена их докладам? — спросил Милорадович у Бенкендорфа. — Стянуть хотят, мерзавцы, пользуясь случаем. Не более того!
— Мерзавцам надо хорошо платить, — засмеялся Бенкендорф, вспомнив давнюю беседу с Васильчиковым.
— Вы, ваше превосходительство, скоро убедитесь! — воскликнул Фогель. — В Американской компании каждый день сбор у поэта Рылеева. В окно стучат тростью или эфесом шпаги. Это как понять? Оболенский хоть и князь, а с козел не слезает, будто кучер. Бестужевы шныряют. Пущин-с из Москвы прикатил и прямо в объятия друзей. Братья Кюхельбекеры и ночуют-то на Невском. Мало вам?
— Ну ладно — посмотрим, — вздохнул Милорадович. — Что ты обо всем этом думаешь? — спросил он Бенкендорфа.
— Фамилии знакомые. А думаю я, Михайло Андреевич, что следует тебе на сии вести обратить сугубое внимание.
— Послушаю тебя, генерал. Однако повторяю: в Петербурге тихо, как никогда.
— Оно и страшно, граф. Затишье перед бурей. Прими меры, пока не поздно. Мерзавцы истину докладывают. Без этих мерзавцев нигде порядка не сохранишь, как ни вертись. Мир так устроен.
— Ну напугал! Хорошо! Будь по-вашему. Однако завтра после присяги едем к Катеньке. Я обещал Каратыгиным, Сосницкому и Катеньке, что лично поздравлю Аполлона Александровича Майкова с именинами. Знатные обещают пироги!
— С удовольствием, — ответил Бенкендорф.
Фогель откланялся и вышел.
— Это человек не бестолковый, — заметил Милорадович. — Но стянуть хотят, мерзавцы. Я Константину присягнул и иного императора для России не мыслю. Ежели он отречется, то призову присягнуть Николаю. У Константина более опытности. Петербург и Москва за него. Вот прямая и торная дорога, по которой я всегда иду. Исполнение долга — мой боевой конь! Mon cheval de bataille! — с гордостью повторил он, и после эту фразу повторял многим с особенным чувством.
Потом они принялись обсуждать завтрашний визит к Майкову — директору Александрийского театра. Человеку умному, хитрому и большому поклоннику пирогов.
Когда Бенкендорф вышел от Милорадовича, он увидел рыжего Фогеля, возле саней беседующего с Суриковым.
— Так вы знакомы?! — рассмеялся Бенкендорф.
— Вот только и познакомились, — ответил серьезно Фогель. — Позвольте обратиться к вам, ваше превосходительство, для окончания нашей беседы. При семеновском возмущении мои люди сопровождали вас и его сиятельство в казармы, если не запамятовали.
Бенкендорф кивнул: он помнил.
— Когда бы мне было предоставлено право действовать самому, то я готов поручиться, что вовремя напал бы на след заговора у нас. Но начальство мое все опасается вторжения карбонаризма из Италии и Франции. Следим посему за иностранцами и поляками. Результат, ваше превосходительство, ничтожен. Не там опасность ищем, не оттуда зараза идет. Она здесь давно и созрела. Того и гляди, нарыв лопнет. Тут, ваше превосходительство, тысячей целковых не отделаешься. Поздно хватились! Удивительно! Заговорщики вокруг дворца снуют — и ничего! Попомните мои слова, ваше превосходительство! Может, Фогель вам и пригодится.
Бенкендорф сел в сани и внимательно посмотрел в лицо приличного господина. Мерзавец, конечно. Но как без них, мерзавцев, обойдешься? Фогель дело говорит. Воздух наполнен кинжалами! Откуда к нему прилетел этот образ? Да, воздух наполнен кинжалами!
— Во дворец! — приказал Бенкендорф.
Кони с места взяли в карьер, будто отбросив рыжего Фогеля назад, в глубину туманной и душноватой улицы. Да, фамилии знакомые! Он мог бы многие прибавить. Однако покойный государь не верил в серьезность намерений болтунов. Почему? Давний приятель Бенкендорфа по павловским временам нынешний управляющий Иностранной коллегией Карл Нессельроде передавал, кажется, год или два назад забавный диалог между австрийским послом Лебцельтерном и посланником Дании графом Бломом, прожившим в России чуть ли не четыре дееятка лет. Австриец, женатый на графине Лаваль и потому особо пристрастный к русским перипетиям, весьма волновавшим, впрочем, и самого Меттерниха, завел беседу с Бломом о темных слухах, носящихся по Петербургу. В слухах сообщалось, что заговорщики готовы перенять власть. Блом над заговором насмехался.
— Да вы что?! — ответил он Лебцельтерну. — Неужели не знаете эту страну? Никогда ничего подобного здесь не произойдет!
Нессельроде выставлял Блома весьма прозорливым и догадливым дипломатом. Бенкендорф только покачал головой. Жена Нессельроде Мария Дмитриевна куда дальновиднее супруга. Судьба еще предоставит возможность убедится в правильности случайно промелькнувшей мысли. На повороте Бенкендорф оглянулся, но Фогеля в глубине жемчужного марева он не обнаружил. Фогель исчез.
Жизнь за царя!
Великий князь Николай принял Бенкендорфа сразу.
— Как в городе? — тревожно спросил он.
— Государь, вы знаете, что при покойном императоре никто не имел права носить очки. Но я вменил бы в обязанность нацепить их на нос прежде всего Милорадовичу. На улицах будто бы все тихо. Однако, государь, надо действовать. Нет никакого сомнения, что заговорщики попытаются обратить в свою пользу переприсягу. Вот только с чего начнут?
— Я получил сходное известие. Брат полковника Ростовцева, подпоручик Яков Ростовцев, явился с письмом, в котором предрекает большие беды и прямо свидетельствует о наличии заговора и готовящемся выступлении.
54
Секретный фонд ( фр.).