Страница 24 из 141
– Моя это идея, – скромно решился Гачиев. – В качестве оперативной меры предупреждения. Э-э… профилактика, значит. Валла-билла, очень действует! Когда сакля бандита-соседа горит…
– Ну и как, бандитизм на спад идет?
– В этом деле результат не сразу получается, – сокрушался нарком. – Дикари, фанатики! – Вздохнул.
– Значит, не помогает, – задумчиво зафиксировал Серов, забарабанил пальцами по столу.
«Ждет, – определил Гачиев. – Они все похожи. Приезжают и ждут, когда мы предложим. Сейчас предложу. И ты проглотишь, куда денешься? Подъехать надо издалека, или сразу… С этим надо сразу – очень сильно ждет».
– Нездоровый вид у вас, – посочувствовал нарком.
– Что? – удивился Серов.
– Вид усталый у вас, Иван Александрович. Клянусь, вам отдых нужен.
– Вы что, врач по совместительству?
– В нашем деле и врачом надо быть. Забота о здоровье полководцев товарища Сталина – наша главная забота! – полез напролом Гачиев.
– Это вы к чему? – как будто не понял Серов.
«Хорошо ведет себя, собака!» – восхитился нарком.
– Отдохнуть вам надо, товарищ генерал. Есть у меня местечко, домик в горах. Клянусь, Швейцария – это так, тьфу! Озеро, сосны, кабана завалим на засидке, их там как грязи. Тишина – раз, покой – два, повариха – три. Еду готовит одна жеро – вдова по-нашему, по-чеченски. Проверку по всем параграфам прошла: красавица, лишнего не болтает, все, что надо ночью делать… Товарищ Кобулов был, проверил, очень хороший отзыв дал…
– Вон, – тихо перебил Серов.
– Что? – в азарте не понял Гачиев, продолжил: – Товарищу Кобулову это дело…
– Во-он отсюда, паскудник! – дико взревел Серов.
И нарком, наткнувшись на сталь его взгляда, безошибочно определил: бить будет, по стенке размажет. Отшвырнул стул, рванулся к двери, тараном ударил ее и вылетел в коридор. Скорым шагом, вприпрыжку потянул к выходу, оглядываясь, остеревенело плюясь, шепотом по-черному кроя дикого генерала. С этим ясно, за Кобулова надо держаться, зубами вцепиться, чтобы не оторвали.
Серов глотнул из графина воды, сморщился – застоялась. Некоторое время сидел неподвижно, в омерзении подергивая щекой. В голове заезженно поворачивалось: «Паскудник!»
Значит, Кобулов отдал приказ жечь сакли. Придется лоб в лоб. Иначе не выходит. Не хотелось ни встречаться, ни разговаривать. Не вышло. Они как два медведя в одной чеченской берлоге, тесно тут двоим. Кобулова нарком прислал… «А тебя – Сталин! – ожесточился Серов. – Ну и… действуй соответственно. Хватит в «шибздиках» ходить!»
Набрал номер телефона (Кобулов устроился в кабинете Гачиева). Сдерживаясь, фильтруя собственный голос от неприязни, дождался ответа.
– Богдан? Серов. Здравствуй. Я в кабинете Аврамова, по соседству. Может, зайдешь? Жду.
Положил трубку. С острым неудовольствием услышал всполошенные толчки сердца под ребрами. Ох, не хотелось прихода дублера!
Кобулов вошел широко, заполнил собой кабинет. Взвизгнули половицы под сапогами, качнулась вода в графине, в ушные перепонки, в окна нахраписто толкнулся голос гостя:
– Иван?! Ты что ж явился и нос воротишь? Сразу в дела нырнул! Хоть бы для вида показался заклятому дружку, – прищурил глаза, понимающе брил по воспаленному дублер. – Нехорошо-о… Меня нарком оповестил.
– Давай о деле, а? – попросил Серов.
– Деловой товарищ, – сочно хохотнул Кобулов. – Сразу видно, из белокаменной прибыл, инструкциями по макушку накачан, – Сел в кресло, закинул ногу на ногу.
– Считаю вашу оперативную тактику истребления хуторов и ареста родственников порочной, – сказал, собирая волю в кулак, Серов.
– Чего-о?! – сбросил мясистую, блестящим хромом облитую ногу Кобулов.
– Порочной, стратегически вредной и провоцирующей горцев на саботаж, – сухо уточнил Серов, все больше напрягаясь, ибо заволакивала масляный блеск глаз Кобулова неприкрытая хищная злость. – Требую впредь все боевые и карательные действия согласовывать со мной.
Он ждал ответа и готовился к жесткой позиционной драке. Однако готовность его к отпору неожиданно лопнула, поскольку вдруг широко улыбнулся его «заклятый друг» и, опять закинув ногу, предложил посланнику Верховного:
– Пош-шел-ка ты, Ванек, знаешь куда?
– Ты что себе позволяешь? – постыдно, с мукой растерялся Серов.
– То, что слышишь. Ты наркому спои претензии предъяви. А я свои действия с ним согласовываю. Кто ты есть, Ваня? Ты есть такой же зам, как и я, только пожиже, поскольку прислан на подхвате работать. И в мои дела нос не суй. Привет супруге. – Поднялся и неторопливо вышел.
– Сволочь! – запоздало и бессильно взъярился Серов, хватил кулаком по столу.
Глава 10
Ушахов медленно брел по краю балки к дому Митцинского, через силу выдирая сапоги из грязи, чувствуя спиной упругое теплое дыхание Ласточки. Кобыла шла следом, вытягивая горбоносую атласную морду.
Он не пошел из наркомата в гостиницу, как ему было приказано. По пути вызрело в нем, лопнуло и растеклось леденящим спокойствием решение. Остановив попутную машину, он вернулся к себе в район, в Хистир-Юрт. Придя домой, Шамиль накинул на плечи брезентовый плащ и зачем-то вывел лошадь из сарая. Затем, не садясь в седло, повел ее в проулок. Дошел до окраины села и двинулся вдоль заросшей лесом балки.
В голове студенисто колыхалось безразличие, все сильнее саднило на сердце. Душа светлела, очищалась, как лесное озеро к зиме, житейские заботы опускались на дно ее мусором, жухлыми листьями. Память отчетливо и беспощадно вылепила лицо Аврамова, чужое, холодно-брезгливое: «… как же я тебя, такого склизкого, раньше не разглядел?»
Ушахов вздрогнул, застонал. Что это было? «То не Гришка, кто-то другой из приемной вернулся… Будто и не тянули вместе разведку в гражданскую, не выковыривали из Советов Митцинского, будто и не грелись друг о друга двадцать предвоенных лет… А теперь – мордой в грязь, публично! За что? Наложил в штаны бывший командир? Смялся под запиской из Москвы? Время лихое – и не такие ломались… Ломались и не такие! Не мог Гришка скурвиться. Тогда почему?» Сердце всполошенно билось в грудном капкане, вонзая боль под самую лопатку.
Оскользаясь сапогами на земляных рыхлых ступенях, Шамиль стал спускаться в балку, цепляясь за шершавые мокрые стволы. Небо сеяло изморось. Капли, срываясь с голых крон, с треском плющились о брезент плаща. Ласточка задержалась на краю обрыва, зарывшись копытами в прелую листву. Хозяин одолел глинистое месиво на дне балки и теперь поднимался по противоположному склону, мелькая меж стволов, ни разу не оглянулся, не позвал. Лошадь коротко тревожно заржала, напрягая круп, стала спускаться следом, осторожно вминая копыта в раскисшую, сметанно-скользкую глину, всхрапывая от натуги и страха.
Ушахов выбрался наверх, к дощатому забору. Уцепился за ствол дубка на краю обрыва, обнял его, прижался щекой к мокрой коре. Потревоженная крона дрогнула, капельный град забарабанил по плечам, по капюшону.
Ну вот и все, приехали. Дальше – некуда. Дальше забор с шелушащейся краской, разъятые щелями доски. За досками – дом Митцинского, обветшалая грузная махина, запущенные, облупленные времянки и сараи, одичалый сад, буйно заросший чертополохом. Там, за забором, неслышно теплились две жизни: Фариза, сестра Митцинского, стенографистка наркомата, и квартирантка ее Фаина, заведующая сельмагом. Фариза бывала здесь наездами, раз в несколько месяцев, жила у дальних родственников и работала в Грозном, поскольку сын ее Апти, заядлый охотник и бродяга, бывал здесь еще реже. Гачиев уволил ее сегодня.
Некогда грозное, надменное гнездо заговорщиков дотлевало теперь в затяжной агонии, шуршало осыпающейся известкой, потрескивало подгнившими балками, повизгивало на ветру несмазанными форточками.
Сюда привел Ушахова далекий саднящий нарыв в памяти. С этим домом повязан он до конца жизни – не сбежать, не вырваться из его плена. Здесь он встал на ноги как чекист, здесь поселилась женщина – единственная отрада в его жизни. Сюда и пришел итожить прожитые годы.