Страница 23 из 141
– Да.
– Отвечайте на вопрос.
– Ушахов, чем вы занимались до облавы? – неожиданно подал голос Аврамов.
– Сидел в засаде.
– Сколько времени?
– Двое суток, – глухо ответил Шамиль, отвел глаза. Судорожно передохнул. Пошла игра в поддавки. Тянет к нему руку помощи старый друг, подводя всех к тому, что не железный ведь начальник райотдела, нельзя требовать от человека больше тех возможностей, что отпустила ему природа.
– Мы все сутками не спим, не он один! – грузно, непримиримо заворочался в кресле Гачиев. – Однако с нас никто…
Звякнул, пустил заливистую трель телефон. Гачиев поднял трубку, послушал, отрубил:
– Он занят! – Подождал, медленно наливаясь краской. Положил трубку, обернулся к Аврамову: – Тебя. В приемную. Из разведки армии.
Глядя на дверь, закрывшуюся за заместителем, стал говорить, тыча словами в капитана, словно шилом:
– Что ж ты ту расщелину с деревцем не припомнил? Знал про нее наверняка, двадцать лет по ущельям лазаешь. Как вышло, что главари банды смылись? Главный бандит республики из-под твоего носа ушел, выходит, плевать тебе на приказ товарища Берии? А? Давай разложим по порядку: банду в балку без выстрела пустил, про расщелину не вспомнил, погоню за главарями не организовал. Кто-то все на твою усталость списать норовит. Не дадим. Не тянут твои дела на усталость. На предательство они тянут, на бандпособничество. А ты как думал? – закончил нарком, буравя капитана глазами.
Холодея, осознал Ушахов всей спиной, цепенеющим хребтом суть сказанного. Вот куда норовит списать его нарком – в бандпособники… «Они все белены, что ли, объелись? Да где же Гришка?» – изнемогал в муке своей Ушахов. Невозможно, никак нельзя, чтобы отсутствовал теперь замнаркома, ведь топят его дружка, как щенка.
– Что молчишь? Нечего сказать? – распалялся Гачиев по новой.
Вошел Аврамов. Не глядя ни на кого, заторопился в свой угол, сел. Глаза стылые, тускло-ртутные, по скулам красные пятна расползлись. Что-то из ряда вон произошло в приемной. Спросил Ушахова тихо, глядя ему куда-то за спину:
– Ты сколько раз в том ущелье бывал?
– Три раза, – блеснул глазами Ушахов. «Ну, выручай, Гришуха, друг, спрашивай, на все отвечу, ничего не припрячу».
– Пора заканчивать, – осадил всех Серов. – Ваше предложение, товарищ Гачиев?
– А я закончу так, – всколыхнулся Гачиев, окреп голосом, – за преступную халатность, трусость и бездействие начальника райотдела милиции Ушахова исключить из партии, снять с работы, отправить на фронт рядовым.
– Ваше мнение, полковник? – переждав, зацепил вопросом Серов замнаркома.
– Я не согласен, – странно как-то, с придыханием отозвался Аврамов. И встал.
Задышал, отмякая, Ушахов, спазмом стиснуло горло, защипало в глазах. Нет, не позволит Аврамов такого, нельзя так с человеком… Погоны снять – пожалуйста, на фронт – за милую душу, трижды сам просился. Только в дерьме топить тридцать лет беспорочной службы нельзя! Нет в этом никакой справедливости.
– Позволю себе напомнить, война идет, – сжал кулаки так, что побелели костяшки, Серов. – Мы обязаны судить по законам военного времени. Дружка прикрываете? Здесь не время и не место вспоминать о его заслугах, орденах и вашем приятельстве.
– А при чем тут приятельство? – как-то тоненько удивился Аврамов, выпятил обидчиво подбородок.
– Конкретней! – буркнул сбитый с толку Серов.
– Не то предлагает Гачиев. Снять погоны, отчислить на фронт… Да любой сейчас за честь почтет – на фронт. Что получается с капитаном? Банду в ущелье пустил, запретил бойцам стрелять – раз. Про расщелину с деревцем знал наверняка, был там три раза, сам сказал, – два. Погоню за теми, кому дал уйти, не организовал. Для меня картина ясная. Тут и моя вина. Как же я тебя, такого склизкого, раньше не разглядел? Предлагаю. Капитана Ушахова за покрывательство политбандита Исраилова, за нарушение прямого приказа товарища Берии, как предателя, отдать под суд военного трибунала, публично заклеймить и общественно потребовать применения к нему высшей меры, чтоб другим неповадно было, – режущим фальцетом неистово закончил Аврамов, так что у всех засвербило в ушах.
– Ты что, сдурел? – в великом изумлении привстал, затряс головой Ушахов, не веря услышанному.
– Сидеть! Тебе слова не давали! – трахнул по столу кулаком Гачиев, ошарашенно водил глазами от Ушахова к Аврамову.
– 3-за… кресло свое трясешься, соломку стелешь, шкура? – заикаясь, шепотом спросил Ушахов, белея на глазах.
– Занесите оскорбление в протокол, – бесстрастно велел Аврамов стенографистке. – Сдайте оружие, Ушахов.
– А т-ты мне его д-давал, чтобы отнимать? – мертвым голосом спросил Ушахов. Слепо шарил, скреб ногтями кобуру. – Глянь сюда… Мне его начальник ЧК Быков выдал з-за… боевые заслуги! Он со мной в могилу…
– Прекратить истерику, капитан! – загремел, опомнившись, Серов. – Возьмите себя в руки, распустились, как баба! Оставьте ему цацку, Аврамов!
Навзрыд заплакала в углу стенографистка:
– Это бесчеловечно… Он не предатель! Вы… вы…
– Что такое? – развернулся всем корпусом в угол нарком. – Цыц! Тебя еще не спросили…
Стенографистка выбралась из-за стола, убыстряя шаг, пошла к двери.
– Ты куда? Вернись! – рявкнул Гачиев. Хлопнула дверь. – Вернись, плохо будет! Слышишь?! Можешь больше не приходить! Увольняю!
Серов, морщась, переждал крик
– Идите в гостиницу, Ушахов. Под домашний арест. Наше решение вам объявят.
Глядя за закрывшуюся за Ушаховым дверь, нервно подергивал плечами нарком:
– Змея в наши ряды заползла. Сегодня бы рапорт в Москву уже отстучали…
– Григорий Васильевич, вы в самом деле считаете, что он дал уйти Исраилову намеренно? – поднял голову Серов. – Двадцать лет безупречной службы… Что-то здесь не вяжется.
– Все увяжется, товарищ генерал, – успокоил сжигаемый непонятным огнем полковник. – Разрешите более подробно свои соображения изложить вечером. Сейчас надо за капитаном. Разоружить не мешало бы. Он, черт бешеный, может таких дров теперь наломать. Возьму охрану, попробую все-таки изъять пистолет.
– Идите. Поосторожнее там, – сухо, неприязненно отозвался Серов. Отвернулся.
– Уж как получится, – криво усмехнулся Аврамов. И, так и не стерев с лица этой усмешки, набирая скорость, ринулся к двери. С треском припечатал ее за собой.
Двое долго молчали – каждый о своем. Блаженство растекалось в душе наркома. Капитан, гвоздем торчавший в наркомовском кресле, был выдернут со скрежетом и выброшен. На помойку.
Угрюмая досада, как изжога, донимала генерала. «Прихлопнули, – определил для себя Серов про Ушахова. – Что полезнее, Ушахов или мокрое пятно от него? А кроме того, отчего старался так уконтрапупить дружка Аврамов? Солому стелил, «шкура», как выразился капитан?» – с брезгливым удивлением решал и все не мог решить генерал: никак не смотрелся полковник в роли шкурника.
Так и не сделав никаких выводов, поднял Серов голову и уперся взглядом в наркома. Работать нужно было Серову, ибо некому здесь, кроме него, эту грязную работу выполнить. Отбросив все словесные зигзаги, спросил Гачиева в лоб:
– Это ваше изобретение?
– Вы про что, товарищ генерал? – услужливо глянул Гачиев.
– Хутора бандитов жечь, стариков, женщин арестовывать – ваша идея?
«Ты чистенький, да? – злобно думал нарком, не торопясь с ответом. – А меня хочешь грязным сделать? Ты не чище и не лучше Кобулова. Сначала посмотрим, кто из вас сильнее, потом решать будем, с кем настоящее дело иметь».
– Это приказ товарища Кобулова, – отгородился от дел своих нарком. Стал с любопытством ждать: этот сейчас кричать, грозить начнет…
– Я к тому спросил, если придется награды за результат распределять, вас учитывать? – терпеливо и скучно пояснил Серов.
«Тут совсем другим пахнет, – озаботился нарком. – Тогда почему все Кобулову? Я тоже руку приложил!»
– Если откровенно, товарищ генерал… – осторожно примерился нарком.
– Именно, – мирно подтолкнул генерал.