Страница 140 из 191
Прием проходил в большом доме на холме Нобхилл.
Фредерик Истман вошел в комнату и смущенно оглядел восторженную толпу, обступившую его сына.
— Доктор Истман? — обратились к нему откуда-то слева с выраженным британским акцентом.
Он обернулся и увидел очень красивую молодую женщину.
— Я Антония Эстерхази, — представилась она и протянула руку. — Вам, наверное, не терпится поговорить с Морисом? Хотите, я его вам приведу?
— Хм… Будет весьма любезно с вашей стороны.
Она заранее испросила разрешения хозяина дома воспользоваться для беседы отца с сыном каким-нибудь укромным уголком. Тот предложил для этой цели свой кабинет.
И вот под фотографией Зигмунда Фрейда Мори с отцом встретились лицом к лицу после десяти с лишним лет разлуки.
Мори видел, что отцу не по себе. Но сочувствовать ему он был не в силах. Годы занятия психоанализом очистили его душу от гнева, но прощение на его место не пришло. Пусть это будет удел святых.
Он решил, что отец должен заговорить первым. Важно было не то, что он может сказать отцу, а что отец — ему.
Фред Истман моментально догадался, что сценарий предопределен. Единственное, что он может решить сам, — как именно начать разговор. И после долгой паузы он сказал:
— Я был знаком с Мелани Кляйн. Очень умная была женщина.
— И блестящий психоаналитик, — подхватил Мори. — Жаль, что ее еще не оценили по заслугам.
Наступила пауза. Истман не был настроен на долгую беседу. Ибо, попытавшись отыскать у себя в душе какие-нибудь крохи подавленной любви к своему блистательному сыну, он не нашел ничего, кроме чувства соперничества и обиды.
Он пришел к выводу, что это следствие так и не изжитой злости на Мори, служившего живым напоминанием о той боли, которую он пережил из-за смерти жены.
И Мори, конечно, всегда это знал. Он с детства был приучен чувствовать себя в неоплатном долгу перед отцом за сам факт своего существования.
— Жена у тебя прелестная, — изрек Истман.
— Спасибо.
Снова молчание.
— Ты в своей лекции… говорил о детях. Эта шутка про велосипед…
— Да, у нас двое мальчишек.
— А-а.
И опять тишина. Теперь ее нарушил Мори:
— Знаешь, мне кажется, нам друг другу нечего сказать. — Он всячески избегал слова «отец».
— То есть ты хочешь все оставить как есть? Ты только за этим сюда приехал, Мори?
— Я сюда приехал потому, что меня пригласили выступить с лекцией. А ты был одним из слушателей.
В этот момент в дверь заглянула Антония:
— Морис, не забывай, что нам надо не опоздать на рейс в Лос-Анджелес. В одиннадцать тридцать!
Он повернулся к отцу спиной, а тот спросил:
— Ну что, Мори, теперь ты отомщен?
— Да.
— И легче тебе от этого стало?
Мори помолчал и тихо ответил:
— Нет.
Больше всего Лора любила Торонто, когда он был укутан снегом. Тогда обычный напряженный городской ритм уступал место мирной спячке. Кроме того, в отличие от Бостона, где снежинки становились серыми, едва коснувшись земли, здесь небесные перышки сохраняли непорочную чистоту, создавая ощущение первозданного покоя.
Впрочем, по снегу она ходила лишь во дворе госпиталя. Поскольку настроения вести светскую жизнь у нее не было, то и поселилась она при клинике.
Когда она приехала, то, как обычно, вызвала волнение в мужских сердцах. Но оно быстро утихло из-за ее полного безразличия. По телефону она призналась Барни, что меньше всего ей сейчас хочется заводить романы.
— У меня выработался павловский рефлекс на мужиков, которые приглашают меня на свидание: чем симпатичнее парень, тем больше шансов, что все кончится очередной душевной травмой. Так что я воплотила мечты обоих моих родителей — я одновременно и врач, и монахиня.
С недавних пор неонатологи стали присутствовать при родах, таким образом, битва за жизнь ребенка начиналась еще до его рождения. Традиционно и мать, и новорожденный находились на попечении акушера-гинеколога. Теперь же педиатры доказывали, что в критической ситуации малышу необходим свой специалист.
Состояние каждого новорожденного оценивалось по шкале Апгар, названной так по имени ее автора, доктора Вирджинии Апгар. Она включала оценку пяти решающих элементов состояния детского организма через минуту после рождения и еще раз — через пять минут. Малышу выставлялось от нуля до двух баллов за частоту сердечных сокращений, цвет кожных покровов, характер дыхания, мышечный тонус и сосательный рефлекс.
Новорожденный, получивший в первый раз семь и более баллов, мог хоть сейчас начинать готовиться к Олимпийским играм. Тому же, чей балл по шкале Апгар не превышал четырех, предстояло бороться за жизнь. Ему требовалась вся возможная поддержка медицинской науки.
С каждым днем, проведенным в госпитале Куинс, Лора узнавала все больше нового, но друзей у нее не прибывало. У нее, конечно, появились знакомые, с которыми она могла поболтать за чашкой кофе, но в целом она пользовалась репутацией строгой и холодной особы.
Она постоянно жаловалась на царящий в клинике бюрократизм, когда, чтобы доставить больного малыша от приемного покоя до педиатрического отделения, требовалось оформить массу бумаг. И всегда открыто критиковала недочеты коллег, как младших, так и старших по должности.
— Все мы люди, — однажды попробовала оправдаться перед ней медсестра реанимационного отделения. — Человеку свойственно ошибаться…
— Нет! — безапелляционно возразила Лора. — В нашем деле ошибка влечет роковые последствия.
Почему-то она разучилась спать урывками во время ночного дежурства, зато стала заполнять промежутки в работе чтением специальной литературы и набросками собственных статей.
Однажды в три часа утра она сидела в ординаторской и занималась, и тут зазвонил телефон. Звонил Кристиан Леместр, ведущий акушер родильного отделения.
— Могу я поговорить с дежурным педиатром?
— У аппарата доктор Кастельяно, — ответила она.
— A-а. — Он явно рассчитывал услышать баритон, а не сопрано.
— Доктор Леместр, чем я могу вам помочь?
— У нас тут очень сложные роды, возможно, придется делать кесарево. Вы могли бы обработать руки и через пятнадцать минут быть в операционной?