Страница 139 из 191
— Ножницы.
Получив инструмент, он аккуратно отсек селезенку.
— Так, хорошо, — сказал он себе под нос. — Зажимы можно убрать.
И потянулся, чтобы снять с вены зажимающий ее инструмент.
И тут брызнула кровь. Все вокруг оказалось в крови.
Все едва слышно ахнули. Беннет был в шоке. Такой оплошности на его памяти не допускал еще никто. Но корить себя времени не было. Надо было срочно исправлять положение.
Он потребовал отсос, подтянул вену и аккуратно ее зашил. Затем небрежно бросил Терри, чтобы заканчивала, а сам направился в раздевалку, стараясь держаться уверенно, несмотря на все свое внутреннее смятение.
Он сел и попытался осмыслить, что же все-таки произошло. Быть может, дело в усталости? — успокаивал он себя. Но что это было за покалывание в пальцах?
Из задумчивости его вывел тихий стук в дверь. Раздался голос Терри Родригес:
— Беннет, ты там один?
— Да. Входи!
— Как ты? — спросила она.
— А что со мной должно быть?
— Ну, не знаю… Я подумала, ты, может, расстроился из-за этого инцидента. На самом деле ничего страшного не произошло.
— Да перестань, Терри, ты сама опытный врач и прекрасно понимаешь, что это был позор. Фильм ужасов какой-то!
Она немного помолчала:
— Через полчаса у тебя радикальная мастэктомия. Как думаешь, справишься?
— А с чего бы мне не справиться? — рассердился он.
Терри работала с ним уже год, но впервые видела, чтобы он вышел из себя.
— Ладно, ладно. Я пойду перехвачу кофе с булочкой. Тебе что-нибудь взять?
— Нет. Спасибо, Терри. Прости, что сорвался.
— Ничего страшного, — ответила она и вышла.
Впервые в жизни ему потребовалась психиатрическая помощь. По крайней мере — помощь психиатра. Он спросил у Барни, известны ли ему случаи «страха сцены» у хирургов или чего-нибудь похожего, что могло бы послужить объяснением его внезапной неловкости.
— Масса хирургов впадают в панику, — ответил Барни. — Мой партнер по консультации то и дело таких принимает. Но обычно это полная паника, они не могут даже заставить себя приблизиться к больному. Нет, Бен, не думаю, что тебе следует искать причину в голове. На твоем месте я бы как можно скорее проконсультировался у невролога.
— Барн, а ты мне не можешь устроить прием у кого-нибудь в Нью-Йорке? Я не хочу, чтобы по Йелю начали ходить разговоры, особенно под конец года.
— Послушай, Ландсманн, ведь ты разумный человек. Если страшного ничего нет — какая разница, узнают об этом или нет? А если дело серьезное, ты же сам не захочешь оперировать, прежде чем не вылечишься. Я прав?
— Боюсь, что да, — ответил Беннет, стараясь заглушить свои опасения. Черт побери, он всегда гордился тем, что был честен со своими больными. Теперь ради этих больных он должен быть честным с самим собой.
Поскольку найти утешение в психосоматической медицине не удалось, Беннет набрался мужества и пошел к профессору Керку. Симптомов было уже слишком много: боли в спине, периодическое онемение в руках и пальцах. Он сам поставил себе диагноз:
— Джефф, нарушение мышечной функции может быть связано с нервным окончанием восьмого позвонка.
Оба знали, что требуется компьютерная томография шейного отдела позвоночника, и оба заранее могли сказать, что она покажет. Из-за перелома со смещением оказалось задето нервное окончание.
Хуже того, неврологическое расстройство будет прогрессировать, если не провести срочной операции.
— Я не хочу ложиться на операцию! — взревел Беннет.
— А я не хочу оглохнуть, так что перестань орать в трубку, — ответил Барни. — Ландсманн, я тебя умоляю, ты же не хочешь остаться инвалидом? Ты прекрасно знаешь, что Керк — лучший в своем деле. Чего ты боишься, скажи!
Беннет признался:
— Я тоже хирург, ты не забыл? И мне ли не знать, что такие операции только «как правило» проходят успешно!
40
Антония Эстерхази сидела в зале в состоянии крайнего напряжения. Численность аудитории, собравшейся в Институте психиатрии Сан-Франциско, определялась на сей раз не только заслугами самого Мори. Многие пришли для того, чтобы стать свидетелями возможного столкновения между своим именитым коллегой Фредериком Истманом и его сыном, с которым, как всем было известно, он не поддерживал никаких отношений.
Мори уже сидел на сцене, когда один из членов совета института начал его представлять.
Глазами Мори шарил по залу, пытаясь отыскать отца. Он знал, что на правах бывшего президента совета Фред Истман должен присутствовать.
На самом деле доктор Истман занял место в дальнем уголке зала, чтобы как можно меньше людей видели выражение его лица в момент появления лектора.
Тем временем церемония представления шла своим чередом.
— Мы особенно горды тем фактом, что доктор Эстерхази родился и вырос в нашем городе и, по сути дела, имеет родственные связи с нашим институтом.
По залу пронесся нервный смешок. Все взоры были устремлены на Мори в ожидании его реакции. Но тот оставался невозмутим.
У его жены, однако, от дурного предчувствия кровь отхлынула от лица, и она неуютно заерзала в кресле.
Мори встал, приветливо улыбнулся в ответ на аплодисменты и взошел на кафедру.
— Уверен, вы все хорошо знаете песню «Сердце я оставил в Сан-Франциско», — начал он. — Я могу с уверенностью сказать, что я здесь оставил свой трехколесный велосипед. Мои коллеги-психиатры могут думать, что им угодно, но я намерен на этот раз забрать его для своих детей.
Его обезоруживающая улыбка расположила к себе зал. Напряжение спало: заезжий лектор не собирался чернить своего прославленного отца. Как и восхвалять. И вообще упоминать.
Доктор Фредерик Истман сидел по-военному прямо, с каменным лицом.
Лекция Мори встретила такой же теплый прием, как в Нью-Йорке, Филадельфии и Бостоне. В вопросах слушателей звучало даже больше почтения, нежели после лекций на Восточном побережье.
Наконец зал стал расходиться, вслух высказывая свое одобрение.
Но тут возникла проблема. Совет института запланировал в честь гостя торжественный ужин. Разумеется, получил приглашение и доктор Истман, причем, к его изумлению, его заверили, что Мори не возражал. Как ему сообщили, на заданный ему вопрос сын ответил коротко: «Отлично».