Власть оружия

Йоля выросла в трущобах, где нравы были очень простыми, она отлично представляла, что мужик хочет от бабы, на которую глаз положил, однако чтоб такое внимание именно ей — не привыкла. Всю жизнь считала себя самой, что ни есть, обычной. С такими не церемонятся, и золота за таких не сулят.

— Не дразнись, дядька. Не то и я тебе кой-чего скажу.

Йоля поняла так, что Мажуга над ней посмеивается, но подарок был ей до того по душе, что препираться охоты не возникло. Она вытащила «беретту» и погладила ствол. Мажуга задумчиво пробурчал под нос:

— Ничего не поменялось, все по-прежнему… Хороши девки харьковские… покуда молчат. А как рот разинут, никакой красоты не хочется.

Йоле бы и тут обидеться, но она смолчала, только пистолет вертела так и этак, примерялась, хороша вещица! Мажуга бросил:

— Спрячь игрушку! На будущее вот тебе правило: на человека ствол не наставляй, если не хочешь в него стрелять! Сейчас разговор будет, ты помалкивай, в спор не лезь, заноза, и мысли при себе держи.

— Так я ж молчала всю дорогу.

— То мне и удивительно. Но, чую, ненадолго твоего молчания хватит, запасец на исходе, так ты уж, сделай милость, держись.

Каратели стали лагерем у дороги, над кругом из самоходов высилась башня, прожекторы на ней глядели в разные стороны, в полосы света размеренно вплывали лопасти ветряка, и снова возносились к темному небу. Мажуга повел сендер медленней, вглядываясь в канавы, поросшие кустарником, которые тянулись вдоль дороги. Не зря глядел — из кустов показались двое карателей, один махнул рукой — узнал, стало быть. Йоля спрятала подарок в кобуру.

— Дядька Мажуга, патронов дашь?

— На месте дам. У этого пистолета магазин на пятнадцать зарядов, я уж прикинул, чтоб тебе нечасто перезаряжать. Как подумаю, что ты своими пальчиками магазин снаряжаешь, да потом его суешь в гнездо криво, да не попадаешь в спешке… Так, думаю, чтоб пореже совать пришлось.

— А что пальчики?

— Твоей ручкой только кошельки из чужих карманов таскать. Не для оружия эти пальчики. Эх, Йолька…

Тут они въехали в освещенный круг около лагеря, Мажуга вырулил между бронеходом и мотоциклеткой, ввел сендер в лагерное кольцо. Посередине жарко пылали костры, расхаживали каратели, позади башни, по другую сторону, кто-то горланил песню, отбивая такт по прикладу. Слышались смех и веселые крики. Для карателей нынче время веселое. Несколько человек обернулись, когда сендер подъехал к кострам, остальные продолжали веселье.

Из бронехода выбрались веселый Курчан и печальный Самоха — этому увальню поход был не в радость.

— Ну что, Мажуга, разузнал чего? — спросил пушкарский управленец.

— Узнал, да тебе в этой новости маловато счастья. Далеко Граф укрылся.

— Но ты узнал, где он?

— Узнал, конечно, и вещь при нем. Пока что. Покупатель уже нашелся, и вскоре с Графом встретится, ежели до сих пор не поспел. Арсенал, слыхали о таком местечке?

— В Донной пустыне… — протянул Самоха, — далеко.

— Ну, так поскоку мы вызнали, что требовалось, пора гнездо незаконных оружейников разносить! — сделал собственный вывод Курчан. Для него здесь имелась возможность отличиться, раздолбать конкурентов, стать героем-карателем. Таких в Харькове очень уважают! — Щас по ним вдарим! Слышь, Мажуга, далеко до тудова?

— Погоди маленько, еще не время выступать, — осадил парня Игнаш. — Чуток позже надо бы, чтоб под рассвет подгадать, самое сонное время. Уговор-то помнишь?

— Какой уговор?

— Живым оттуда никто не должен уйти.

На лице Курчана возникла глуповатая ухмылка:

— Уж чего-чего, а это мы — в лучшем виде! Со всем нашим удовольствием!

Не слушая уговоров выступить попозже, кудрявый пушкарь умчался раздавать распоряжения. Тут же у костров загомонили, песня смолкла, зато раздались радостные возгласы: бой — это значит, добыча, веселуха! Среди костров заметались длинные тени, каратели побежали готовить оружие и машины к выступлению.

Игнаш привалился к горячему пропыленному капоту сендера и принялся сворачивать самокрутку. Йоля следила за ним из кабины и помалкивала, она уже заметила: если дядька закуривает, значит что-то вертит в голове, и не нужно к нему лезть. Самоха топтался рядом. Вроде, хотел что-то спросить, да не решался. Игнаш пыхтел самокруткой, вспыхивал красный огонек, вокруг шумели, сворачивая лагерь, бойцы, а Йоля вдруг отчетливо осознала, что прежняя жизнь миновала, канула, и больше не вернется. Нет больше уличной воровки, грязной и нахальной, есть девица, на которую все встречные озираются, и глядят, как на диковину какую. Тем временем Самоха наконец решился:

— Игнаш, послушай, чего скажу.

— Чего?

— Ты со мной до Корабля съезди.

— Нет резона.

— Деньги, вот тебе резон.

— Самоха, я уже срубил прилично, с Асташкой уладил, мне боле не надо. И между прочим я потратился, чтобы насчет Графа вызнать. Четыре процента посредникам, цех пушкарей мне вернет. Цена товару — полтысячи золотом и две тысячи серебром, сосчитаешь, проценты.

— А ты что, неужто не хочешь на ракетную установку поглядеть, не увидеть, из-за чего столько шума? Я ж тебя знаю, ты — человек! Ты ж не угас пока.

— И что?

— Ты такое увидишь, чего никогда не видывал. Я покажу тебе, как эта вещь работает. Это не оружие, Игнаш, это…

— Песня? — подсказал Ржавый. — Ты мне уже говорил.

— Это песня, которую раз в жизни спеть можно, понимаешь? — в голосе оружейника что- странное прорезалось, невероятное для толстого выпивохи, торгующего смертью. Даже Мажугу проняло, когда пушкарь это высказал. — Прикинь, Игнаш, если не теперь, ты никогда в жизни не увидишь, никогда! Чего бы ты ни достиг, как бы высоко ни поднялся, а этой песни тебе боле не слыхать! Вот для чего ты живешь, Игнаш?

Мажуга бросил окурок под ноги, затоптал.

— У меня есть цель в жизни, и она осталась дома.

— Видел я твои цели, Игнаш. Ничего-то ты не знаешь… даже жалко мне тебя. Да что я говорю с тобой о песнях, разве ты пел когда? Эх…

Самохе не хватило слов, чтобы объяснить свои непростые мысли, и он удрученно махнул рукой. Подошел Курчан — этот тоже разве что не пел на ходу, шел, подпрыгивал, даже светился изнутри, таким счастливым был.

— Сейчас выступать будем! Расскажи, Мажуга, как это место выглядит, что там? Какая оборона, сколько человек?

— Бараки из старого бетона, вот так друг к дружке пристроены, — Игнаш показал руками, какую форму имеет постройка, — окон мало, и те кирпичом заложены, ворота плевые, а ограды вокруг считай, что нет, «колючка» натянута, это от мутафагов, разве что. Любой самоход проломит, не заметив. Вот с бараками придется повозиться. Народу с полсотни, не меньше — это те, что на виду. Ну а сколько в подземном цеху трудятся, сам прикинь. Вам, оружейникам, лучше знать, как производство налажено, какая обслуга нужна.

— А что клепают?

— Видел дробовики, пистолеты простенькие — те вроде местные. Но что на месте точат, а что привозное, под сборку, — Игнаш развел руками, — тут без понятия.

— Десятка два, а то и больше, считая водителей, и кто на подхвате, — подсчитал Самоха. — Полтора десятка, это уж точно.

— Ага, ага… — бормотал Курчан, он уже прикидывал план атаки. — Значит, оградка хлипкая, атакуем с разных сторон. А в окна не выскочить? Я к тому, чтоб не разбежались сзаду где, пока мы вход распечатывать будем.

— Мы в одном крыле были, — Мажуга подал плечами, — да и то все под лавки разгорожено, не разглядишь. Мотоциклеткам вели, по кругу чтоб разъехались, вперед не совались. Они перехватят.

Взревел мотор бронехода, водитель прогревал на холостых. Потом затарахтели мотоциклетки, а дальше уже все перекрыл рев двигателей башни. Курчан прокричал что-то, но его слова потонули в грохоте, полосы прожекторного света уже двинулись в стороны, машины карателей пришли в движение. Молодой пушкарь махнул рукой и побежал к орудийной платформе, Самоха пошел к башне.

На марше колонна вытянулась вдоль дороги. Мотоциклетки умчались далеко вперед, а сендер Мажуги оказался в середине построения харьковчан, следом грохотала на ухабах артиллерийская платформа, позади нее высилась боевая башня. Луч прожектора с ее верхушки ощупывал окрестности, скользил по плоским холмам и зарослям колючего кустарника. Ночью пустошь из желтой превратилась в черно-белую, в свете прожекторов молчаливый пейзаж казался непривычным и удивительным, особенно странно было Йоле, она в прежней жизни не знала полной темноты так же, как и яркого солнечного света. В диковинку ей была и боевая гусеничная башня — казалось невероятным, что такая громадина может двигаться, и даже довольно ходко, не нарушая походного строя.