Страница 35 из 56
– Так что же в нем такое? – снова спросил я.
– Наша сегодняшняя миссия, – величественно изрек Смерть, подбирая пакет. – Это и есть мои друзья. Десять тысяч муравьев.
Он развязал шнур и осторожно заглянул внутрь.
– Армия муравьев, если точнее. Пожирают все на своем пути. И беспрекословно подчиняются королеве. – Он улыбнулся Войне.
Война мгновенно перестал дуться и тоже заглянул в пакет. Я думал, что сейчас оттуда хлынет волна насекомых и начнет сеять по окрестностям разруху, но Война нашептал какое-то успокоительное заклинание, и внутри все притихло.
– Что ты им сказал? – спросил я.
Он взглянул на меня:
– Все равно не поймешь.
Мой зомбированный разум забит ерундой. То я думаю о любви, то в следующую секунду вспоминаю бесполезные сведения из любимой «Энциклопедии всякой чепухи». Поэтому как только Смерть произнес слово «муравей», мозг принялся искать основные различия между муравьем и трупом. Остановить этот процесс было невозможно. И вот что в итоге получилось:
Муравей может поднимать и переносить тяжести, в триста раз превышающие его собственный вес. Труп не способен поднимать или переносить что-либо, поскольку он мертв.
У муравья пять носов. У трупа один (да и то не всегда).
Муравьев используют для лечения некоторых болезней. Раствором из муравьиных яиц вперемешку с соком лука излечивают глухоту, а эфирные масла, полученные из давленых красных муравьев, по свидетельствам очевидцев, помогают при обычной простуде. Труп же, со своей стороны, сам является следствием или причиной заболевания.
В поисках воды некоторые муравьи способны прорывать ходы на глубину до восьмидесяти футов. Трупы не могут опуститься под землю ниже шести.
Муравей гораздо меньше трупа.
На что мне сдался такой ум? За что он со мной так?
Тест Роршаха
Тот вечер, когда я пошел к Эми за своим оборудованием, стал вечером моей смерти. До недавних пор зрительные образы, связанные с этим событием, слагались в некую тайнопись, а звуки напоминали беспорядочные эфирные шумы. Но теперь я вижу четкую связь между ними. Я знаю, как я умер.
Стоял сырой вечер позднего лета. После первого звонка Эми прошло семь недель. Несколько дней назад она опять связалась со мной, сообщила, что можно забрать камеру и оборудование, и попросила отчет о расследовании. Я ответил, что работа закончена, и уверил в том, что результатами она останется более чем довольна.
За две недели я, наверное, раз десять пересмотрел кадры со сценой извращенного насилия. Тяга к этой пленке и нежелание признаваться себе в ее истинных причинах подтвердили мое давнее подозрение: я – человеческий паразит. Но это меня не остановило. Не могу сказать, что увиденное хоть сколько-нибудь возбуждало – я даже не уверен, что двигала мною именно похоть, – но я слишком близко подошел к пониманию своих желаний, и мне стало неуютно. В конце концов, презрев все принципы, я взломал пластиковый футляр, выдрал магнитную пленку и сжег эту улику.
Но не давал покоя последний кадр с ее странной улыбкой. Почему она улыбалась? Пленка не могла стать убедительным доказательством по факту насилия: любой законник сказал бы, что вся сцена представляет собой типичный случай садомазохистской игры, пусть и с некоторым перебором. Тогда, может, Эми улыбалась тому, что получила возможность контролировать Ральфа? Если бы она раскрыла его секрет определенному кругу лиц, то получила бы над ним ответную власть. Но вопрос: насколько сильно эта пленка могла его испугать? Я уверен, что ему куда больше стоило опасаться других свидетельств, которые мне удалось собрать.
Так, может, ее улыбка предназначалась мне? Весьма нескромная мысль… Возможно, Эми в глубине души желала продемонстрировать, как далеко она зашла, как далеко ей удалось раздвинуть границы дозволенного. Вполне вероятно, что этим странным способом она хотела напомнить, каким я был когда-то, и заставить ревновать к тому, что я утратил.
Но я не ревновал. Я был сам себе противен.
Эми открыла дверь, держа в руках полупустой стакан апельсинового сока. Я заметил, что она сняла оба кольца с правой руки. В гостиной на кофейном столике лежал начатый пакет крекеров «Ритц». Когда она запирала дверь, я обернулся и снова увидел крохотную ямочку у затылка на ее шее. Я увидел, как мой палец ныряет в эту впадинку, пробегает по бугоркам позвоночника и снова ныряет в такую же впадинку на пояснице. Видел, как Эми перекатывается на спину, шепчет слова любви, ощутил ее губы на своих… Но с тех пор прошло семь лет, и сейчас я на дне столь глубокой пропасти, что свет не проникает ко мне.
Я распахнул стеклянную балконную дверь и вышел на воздух, к холодному сиянию луны. Простой узкий балкон с невысоким бордюром из желтого котсуолдского камня – с него открывается вид на пустынную площадь. Я отодвинулся от бордюра. Лишь тонкий слой бетона защищал меня от падения с высоты в семьдесят футов.
Прислонившись к двери, я спиной почувствовал Эми. Обернулся и увидел в ее глазах блики уличных огней. Спросить она решилась не сразу, боясь услышать ответ.
– Ты нашел еще что-нибудь?
– Нашел, – ответил я.
– Это не совсем то… – Она отвернулась и вздохнула. – Но спасибо тебе.
Я пожал плечами.
– Потому я и здесь.
– Не только.
Ума не приложу, что она вкладывала в эту нарочито двусмысленную фразу. Так она могла выражать свое желание или же просто обольщать. Прочитав на моем лице смущение, она горько усмехнулась и ушла с балкона.
Стал накрапывать дождик.
Мы были влюблены еще со школы. В пятнадцать лет познакомились, дружили до самого выпускного и вскоре полюбили друг друга. Наши дома в Оксфорде стояли в двух милях друг от друга, и я чуть ли не каждый вечер приезжал к ней на велосипеде. А еще я писал письма – дважды в неделю, два года подряд. Страстные письма, полные желания и безграничного восторга.
Первая любовь…
– Улики я оставил в камере хранения вокзала. Там микрокассета и несколько фотографий. – Я протянул ей ключ. – Фотографии запечатаны в коричневый пакет на тот случай, если ты не захочешь их видеть. – Я достал из внутреннего кармана листок бумаги: – Вот список всего, что мне удалось обнаружить. Голые факты – но это должно его убедить.
– Спасибо.
Она спрятала ключ и записку в гардеробе, после чего вытащила мою аппаратуру из-под стопки свитеров. Я ничего не узнал из ее одежды, и меня слегка уколола ревность. Непонятно, почему.
– Счет я вышлю на следующей неделе… Хотя постой, кто открывает почтовый ящик – он?
Она покачала головой.
– После расчета все, что я снял, на полном законном основании переходит в твою собственность. Разумеется, ты можешь воспользоваться этим и раньше…
Она кивнула.
– Ну, если это все, то я…
– Ты хоть немного скучал?
Ее вопрос застал меня врасплох, но я постарался этого не выдать.
– Ну конечно.
– Мог бы и позвонить. Хотя бы раз…
– Я… исчезал на какое-то время.
– Я рада, что ты вернулся.
Я почувствовал, что панцирь мой слабеет. Сейчас я играл по ее правилам.
– Ты тоже могла бы позвонить.
Она рассмеялась.
– Ты бы не смог дать мне то, что я хочу. Спорим, даже сейчас…
– Давай не будем об этом.
Хмуро посмотрев друг на друга, мы замолкли и стали слушать, как дождь стучит по круглой башне.
– Почему ты за него вышла?
– Тебя это не касается. – Она встряхнула головой, потом вздохнула. – Это была ошибка… Хотя, конечно, не сразу. – Она улыбнулась. – К тому же я ничего не знала о его прошлом. Он никогда не рассказывал мне. Да и сейчас…
– Но ты же не слепая.
– Тогда он был другим. Просто замечательным. Именно тем, о ком я мечтала.
Молчание и шум дождя.
– Как ты можешь просто лежать, когда он с тобой такое делает? – Отвращение мое относилось к себе самому, к своему желанию.